Чтение онлайн

Потом Хендаун поднялся на свою установку, включил внутренний телефон и первым делом сказал:

– Послушайте, сопляки! Самолетом сейчас командует лейтенант Боумен. Вы меня понимаете?

– А что с майором? – Это был голос Фарра, голос трезвого человека.

– Ушел в отставку, – ответил Хендаун.

– А вы хороший летчик, лейтенант, или так себе? – Это снова был голос Фарра, но на этот раз голос пьяного человека.

– Всем снять кислородные маски! – приказал я. – Но вначале проверка.

Прайен не отозвался, и мне пришлось послать Малыша Сейлина узнать, в чем дело; Сейлин доложил, что Прайена нет. Дверца маленького аварийного люка в хвосте оказалась сорванной. Во время внезапной потери высоты и пике Прайен, видимо, подумал, что с самолетом что-то стряслось, и решил смыться. На мой вопрос, сумеет ли справиться с пулеметами Прайена, Малыш ответил, что попробует.

Мне кажется, именно прыжок Прайена заставил меня сказать:

– Послушайте, ребята, что вы собираетесь делать? Если хотите прыгать, сообщаю для ориентировки, что мы находимся над Бельгией. Или вы предпочитаете попробовать добраться домой?

Наступило долгое, очень долгое молчание.

– После бельгийского побережья нам нужно еще около пятидесяти минут, чтобы долететь до своего аэродрома, – проинформировал Клинт.

– Я готов, – отозвался Фарр, но не сказал на что.

– А здесь довольно ветрено, – проговорил Малыш. Люк был открыт и, конечно, вызывал соблазн.

– Нег, как ты?

– Не думаю, сэр, что должен высказывать собственное мнение. Если ребята хотят прыгать…

Только тут я вспомнил, что лямки от парашюта Хендауна держали Мерроу на сиденье рядом со мной. Голова Базза безвольно моталась из стороны в сторону. И Хендаун считал, что не должен высказывать свое мнение!

– Давайте все-таки попытаемся, – предложил я. – Мы всегда сможем сделать посадку на воду, если придется. Все согласны?

Ответил только Фарр:

– Учитель, я согласен, если вы действительно хорошо управляете самолетом.

Некоторое время все молчали. Чувствуя себя крайне подавленным, я приказал Хеверстроу прийти в нашу кабину и снять с Мерроу кислородную маску.

Нег Хендаун доложил, что сверху к нам приближаются истребители.

– Вся немецкая авиация, будь она проклята! Предстоит нечто интересное.

В течение шести-семи минут примерно двадцать «мессершмиттов» развлекали нас устрашающей акробатикой, но, к счастью, почти все они проскакивали на пересекающихся курсах, так и не обнаружив, что мы оказались бы беззащитными перед их лобовыми атаками.

Поскольку теперь уже никто не мог требовать от нас оставаться в боевом порядке, мы располагали гораздо большим, чем обычно, пространством и временем для маневрирования, и я, пожалуй, проделал все – разве что не перевертывал самолет на спину. Я жестом приказал Клинту, все еще находившемуся в пилотской кабине, включиться в селекторный переключатель на панели второго пилота, и он, стоя позади Мерроу, докладывал каждый раз, когда истребители собирались атаковать нас в лоб. При появлении самолетов противника спереди я разворачивал самолет то в одну, то в другую сторону, позволяя средним пулеметам встречать их огнем.

Ребята встречали мои маневры возгласами одобрения.

– Молодец, лейтенант! Поверните машину. Еще! Еще!

– Подкиньте им огонька, учитель!

– Я подбил одного! – закричал Малыш Сейлин. – Думаю, что подбил! Боже, по-моему, и в самом деле подбил!

За все наши боевые вылеты Малыш ни разу не заявлял, что он кого-то подбил.

Самолет получил пробоину в левое крыло, из правого двигателя послышались выхлопы, но, чихнув несколько раз, двигатель заработал вроде бы нормально, хотя скорость машины уменьшилась до ста двадцати пяти.

В самые худшие наши минуты меня вдруг одолела зевота. Не раз, а три или четыре раза лицо у меня неожиданно начинало вытягиваться, мускулы на шее напрягались, рот раскрывался, и веки смыкались. И с этим ничего нельзя было поделать. С удивлением подумал я, что могу заснуть, – заснуть, несмотря на всю серьезность положения и величайшую ответственность, которая лежала на мне. Но как только приступы зевоты прошли, я вновь почувствовал себя бодрым.

Внезапно немцы исчезли, и к нам приблизился, предварительно покачав с безопасного расстояния крыльями, маленький «спит-5»; он уменьшил скорость и полетел параллельным курсом; я настроился на диапазон высокой частоты и отчетливо услышал дружественный великосветский голос летчика королевских ВВС.

– Приветствую вас, Большой друг! – сказал спокойный голос, словно дело происходило где-то на великосветском приеме. – Надеюсь, у вас все в порядке?

– У нас полтора двигателя, – ответил я. – Кое-как ковыляем.

Дэфни научила меня понимать английский юмор и делать вид, что мне море по колено, – даже в тех случаях, когда у меня поджилки тряслись.

– Но я рад вас видеть, – продолжал я. – Есть тут еще ваши?

– Мы будем сопровождать вас.

– Спасибо, дружище, вот это чудесная новость!

Я включил внутренний телефон и уже совсем иным тоном громко оповестил экипаж:

– Слушайте все! К нам прилетели «спитфайры»! Они останутся с нами до конца.

Послышались приветственные возгласы, но не могу сказать, что я почувствовал себя счастливым. Голова Мерроу бессильно перекатывалась по спинке сиденья, рот был раскрыт, лицо покрыто бледностью, и лишь в тех местах, где кислородная маска недавно соприкасалась с кожей, краснела овальная каемка.

Высотомер показывал восемь тысяч семьсот футов.

– Далеко еще до побережья, Клинт?

– Теперь, пожалуй, не больше десяти минут. Вы должны скоро его увидеть.

– И сколько, ты говоришь, нам оттуда?

– Пятьдесят минут, а может, немного больше, судя по тому, как стучит номер один.

Я посмотрел на бензиномеры, произвел некоторые подсчеты и сказал:

– Видимо, придется эти жалкие останки посадить на воду.

Вскоре я увидел берег – вначале он показался мне длинной кромкой тени, отброшенной облаком; теперь я уже сомневался в правильности принятого решения лететь до последней возможности, а потом совершить посадку на воду. С развороченным носом «Тело» не удержится на поверхности моря, наберет воды и затонет. Я и понятия не имел, что происходит на море, не катятся ли по нему высокие волны с гребнями пены, похожими на космы безумной женщины. Мне припомнилось несколько случаев посадки на воду в авиагруппе: трое утонули… Все члены экипажа утонули… Все спасены… Шестеро утонули… Я попытался припомнить практические занятия на суше, посвященные вынужденным посадкам на воду, но припомнил лишь наши шутки о море грязи, в которую мы ухитрялись попадать, и скуку, которую испытывали на этих занятиях, ибо кто мог подумать, что подобное когда-нибудь действительно случится с нами?

Моя прежняя самоуверенность испарилась, и я подумал, что, может, не стоило бы проявлять такое упрямство только потому, что я уже объявил экипажу о своем решении; возможно, следовало поступить иначе и приказать всем выброситься на парашютах, а оставленное «Тело» рухнуло бы вниз. Но все же мне хотелось как можно дальше лететь на запад, и, потеряв уверенность в себе, я продолжал упорно тащиться вперед на полутора двигателях. Ко мне обратился Малыш Сейлин. Он доложил, что ранен в руку тем же осколком снаряда, который заклинил его турель, и спросил, может ли выброситься с парашютом; все еще лихорадочно обдумывая свое решение совершить посадку на воду, я ответил: