Чтение онлайн

Молчание для меня не просто тишина, а настоящая граница и стена между мной и чужими людьми. А папа уже чужой.

И я решила замолчать, не произносить ни слова, чтобы не выдать свою горечь. А то можно заплакать, показать, что я всё ещё ребёнок. Единственный способ сохранить достоинство — стать непроницаемой стеной.

Так переживаю агрессию, защищаюсь от обиды. Но снаружи просто молчу и смотрю в окно — упрямая взрослая для всех, кроме самой себя.

Тихая бабушкина гостиная сегодня вдруг преобразилась: она больше не казалась холодной и неживой. В ней стало светлее, чем обычно. Сквозь кружевные занавески лился почти летний свет. Солнце после дождя особенно ясное.

— Хочешь вернёмся? — обнял меня Матвей.

Отрицательно мотнула головой.

Он звучно выдохнул.

— Всё плохо, да?

И не получил ответ.

Матвей с изумлением наблюдал за тем, как Алла, младшая сестра, не умолкала ни на минуту.

Ей пятнадцать, и, наверное, внутри у неё всё дрожало — старшая сестра уезжала так далеко, в Москву, и неизвестно, что будет дальше. И мама там же.

Она бегала по комнате, то весело рассказывала что-то нелепое, то вдруг начинала расспрашивать Матвея о столице. Иногда Алла словно с завистью ловила мой взгляд.

За её лёгкой болтовнёй скрывались тревога и желание не терять связь. От нервов Алла не замолкала и сгрызла так старательно отращенные ногти.

Мне пришлось обнять её крепко.

— Часто буду приезжать. А потом ты ко мне.

Атмосфера удивительно спокойная и светлая, но я продолжала молчать, что волновало Мотю.

Бабушка суетилась, что-то поправляла на столе, аккуратно раскладывала чашки и тарелки на праздничной скатерти. Поднос с ватрушками, а чайник уже пыхтел.

Мои вещи аккуратно сложены у входа, чемодан уже застёгнут, и в воздухе витало предчувствие отъезда, но никто не говорил об этом вслух.

И вдруг звонок в дверь. Комната на мгновение замерла. Бабушка, привычно вздохнув, поспешила открыть.

На пороге появился отец — высокий, грузный, с тяжёлой поступью. Мы на него не похожи. Мы — мамины дочки. Папа некрасивый, неприятный и заплывший. Ещё и характер — говно. С чем поздравляю сучку Марину. Это её коснётся, это ей прилетит.

У Марины движения плавны и бережны: она беременна и осторожно придерживала живот.

Их появление наполнило гостиную новым напряжением. Аллочка тоже к папе навстречу не поспешила. Я же молча опустила взгляд и выпрямилась. За вечеринку на квартире стыдно. Стыдно и за слова, что отцу написала.

Упрямо молчала.

— Элла, ты поздороваешься? — хрипло спросил отец.

Я положила на стол ключи от квартиры и опять отвернулась.

— Это у нас в семье бывает, — потирала ладоши бабушка. — Давайте сядем за стол.

Сели.

Даже не смотрели в сторону беременной тёти Марины. Ни я, ни Алла не примем мачеху. Между нами с Аллой незримый союз, объединённый тихим внутренним протестом.

Марина, поглаживая живот, тепло, почти по-настоящему, улыбалась, но не пыталась приблизиться, будто тоже согласна держаться на расстоянии.

В воздухе повисло напряжение, которое Матвей с бабушкой неожиданно начали развеивать.

Матвей взял меня за руку. Он смотрел на меня спокойно, как взрослый человек, который знает, чего хочет:

— Элла, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

В гостиной воцарилась ещё более глубокая тишина.

Я, почувствовав тепло ладони Матвея, посмотрела на него и с лёгкой улыбкой произнесла:

— Я согласна.

Голос прозвучал неожиданно спокойно и твёрдо. Бабушка с облегчением вздохнула, Алла радостно захлопала в ладоши, а на лице отца отразилась целая гамма чувств.

Я же, не отрывая взгляда от Матвея, спокойно добавила:

— Мы уезжаем в Москву. Там моя мама. Я буду ближе к ней. И, кстати, маме очень повезло с мужчиной. Он — настоящий. Прекрасный, сильный, состоятельный. И главное — маму любит без памяти.

В этих словах прозвучал вызов, я подчеркнула, как тепло и уверенно чувствует себя мама рядом с Серафимом Сергеевичем.

Алла тут же заговорила о чём-то обыденном, уводя разговор в сторону. Матвей, сдержанно, крепко держал мою руку, словно обещая стать тем самым родным и надёжным человеком, которого я потеряла… Отца навсегда потеряла, но приобрела мужа. Будущего.

И тут папа неожиданно улыбнулся. И…

Они начали разговаривать с Матвеем. Да так! Что я совсем замолчала, пытаясь вникнуть и вслушаться в слова.

Обсуждали марки удочек и результаты прошлого сезона. Говорили увлечённо, иногда встревала моя Аллочка.

Я почувствовала внутреннюю отстранённость и почти облегчение от того, что ко мне не обращались. Марина благосклонно слушала, понимая, что в этом разговоре ей нет места. Даже бабушка, обычно поддерживающая любую беседу, молча наливала чай, позволяя мужчинам говорить о своём, а женщинам прятаться за недосказанностью.

Я обалдевала. Как так они… Это от Матвея зависело, он реально классный. И удивительно, что папе понравился.

Сдержанный диалог о московском жилье, ценах, ипотеке и надёжности районов сменился обсуждением работы: кто чем занимается, какие перспективы, сколько времени уходит на дорогу, где проще устроиться. В какой-то момент они вернулись к рыбалке. И куда бы тема не уходила, к рыбалке и ещё раз к ней они возвращались постоянно. Типично мужская, непонятная для остальных тема, в которой упоминались снасти, удачи и неудачи на водоёме и даже байки.

Вся гостиная слушала, но не вмешивалась. У нас внутренняя дистанция.

В густой, почти задумчивой женской тишине за мужскими голосами скрывались личные тревоги, ожидания и надежды. У каждой свои.

Мы уходили. Оставили всё так. Только мы с Аллой пламенно прощались, я шептала обещания и наставления. Сестра заплакала.

И забрав чемоданы, мы с Матвеем покинули бабушкину квартиру.

И камень упал с души. Мы попрощались с отцом и его женщиной, теперь сучкой Марину почему-то не хотелось называть. Мне их не жалко, но они казались пустыми, забытыми и неинтересными. А вот у нас всё впереди!

И от этого на душе хорошо.

Вырвалась я из семейной напряжённой атмосферы и повеселела.

— Другое дело, а то совсем загрустила.

Мы уже вышли из подъезда и ждали такси. Мотя кинул на меня очень нежный взгляд, оставил чемодан в покое. Он привлёк меня ближе и поцеловал.

Смеялись какие-то девочки, свистели откуда-то подростки.

А мы целовались. Искренне, долго, вслух признаваясь друг другу в любви и обещая не отпускать друг друга, что бы ни ждало нас впереди….