Чтение онлайн

Забрехали деревенские псы. Лошади, чуя жилье, норовили к воротам свернуть, но возница огрел их кнутом, и бедняги, всхрапнув, потащились смиренно дальше.

Да, неволя отошла в прошлое. А впереди? Кто ждет? Что ждет? Первый визит — в Академию художеств. Потом в Эрмитаж. И в волшебную оперу. И непременно, непременно услышать музыку Шопена… Поселиться на Васильевском острове, и чтоб ни дня попусту. Ни единого дня. Чудотворен резец гравера! Кто знал бы, кроме богачей, полотна великих мастеров, когда бы не было гравюр? Ах, как славно будет в Питере, на Васильевскком острове, в обители старых друзяков-живописцев. И надо думать, невольничью музу ждет благосклонный прием.

Все это так, все это так… Но есть и другое, есть нечто, теснит оно душу. Толкуют: со смертью императора Николая изменится многое. Дай-то боже. Герцен звал царя Неудобозабываемым Тормозом. Лучше не скажешь! Тормоз околел, его сволокли в Петропавловский собор. Но, братцы мои, други милые, оглянитесь, зорче оглянитесь: сколь их на Руси, других-то тормозов, а? И вот костенит душу вопрос: не замаячит ли сызнова огромный Тормоз? Не замаячит ли? Вот он вопрос, никуда не деться…

Заморившиеся лошади добрались до губернского города Владимира в третьем часу ночи. Грязное крыльцо станции освещал фонарь. Из конюшен хорошо, густо несло навозом, прелой соломой.

Шевченко слез с телеги и пошел на станцию. Он отворил дверь, его обдало теплом, устоявшимся запахом чайных опивков и свечного нагара.

На станции давно уж дожидались подставы пассажиры московского дилижанса. Добросовестно опорожнив большой самовар, они осовели и клевали носами, а которые уже и позасыпали, запрокинув головы, скособочившись, как бы надвое переломившись, словом, в тех немыс лимых позах, в каких спят на станциях православные. Шевченко ухмыльнулся: в самый раз были бы тут карандаш Агина и кисть Федотова… Под усами Тараса Григорьевича улыбка еще не сгасла, когда он словно бы наткнулся на пристальный взгляд какого-то проезжего господина в расстегнутом сюртуке с погонами капитана первого ранга.

Десять лет отломилось. Десять лет. И зимовка на Кос-Арале, и второе плавание по Синему морю, где вода солона, и дружная жизнь в Оренбурге. А потом… потом донос подлеца, начальственный нагоняй Алексею Ивановичу и отправка под конвоем рядового Шевченко в каспийский форт.

Эка обмяло времечко аральского командира и товарища. Нездоровые складки на лице, одышка. Погрузнел, поседел.

— Тарасий… Тарасий… — повторял Бутаков.

Хоть и смеются глаза у Тарасия — морщины горькие. И опять, вишь, бородищу запустил. После Арала в Оренбурге-то сбрил, а теперь, гляди, опять, но уже с серебром. А лоб, кажись, еще больше, совсем облысел Тарасий.

Жандармский унтер был озадачен. Никак не ожидал, что попутчик, этот молчаливый курильщик, может быть короток с "высокоблагородием". А в короткости и дружестве сомневаться не приходилось. Эвон морской полковник усаживает "человека неизвестного чина-званья" в кресло, угощает сигарой да сам же огонь подносит — сделайте милость, запалите…

— Ксенофонт Егорыч? — Бутаков потупился, веки у него были тяжелые, набрякшие. — Ну да, ну да, все со мною был, на Аральском. Дело свое делал отменно, но с годами крепче запивал. Потом белая горячка, ну и, понятно, встал на мертвый якорь. — Бутаков перекрестился. — Схоронили на Кос-Арале, на мысу. Помните, на северной стороне? Вот так-то Тарасий. А? Нет, какая у него семья, бобылем жил, бобылем и помер.

Помолчали. Шевченко спросил про Томаша Вернера.

— А, славный малый, — ответил Бутаков, — славный. Все в наших, в азиатских краях служил… Недавно… дай бог памяти… да, года полтора как уволен. Подпоручиком. А? Вот уж не знаю, право, разрешат ли в Польшу, не знаю… Ну, а коллекции его в Петербурге, в Горном институте… Эх, Тарас Григорьич, во-оды утекло. Пропасть!

Бутаков хотел было расспросить Шевченко про житье в Новопетровском укреплении, но тотчас заметил, что у того нет охоты вспоминать форт на Каспийском берегу, и, заметив это, Алексей Иванович не без радости подумал, что вот аральское-то житье было Тарасию куда светлее. А коли так, пусть-ка послушает…

И Бутаков пустился повествовать и о плавании вверх по Сыру вместе с Поспеловым, и о своей поездке в Швецию заказывать на Мутальских заводах паровые суда, и о том, сколько мороки было с доставкой пароходов на Арал.

Шевченко слушал с ласковой ухмылкой, ну и ну, думал, полюбился сатана лучше ясна сокола. Арал свой на алмазы не променяет.

— Выходит, взял свое, Алексей Иваныч? С пароходами-то, а?

В голосе его услышал Бутаков знакомую, истинно Та-расиеву усмешливость: ни обидеть, ни задеть она не могла, а только как бы приглашала не очень-то "заноситься".

— Ка-акое "взял", — отвечал Бутаков, расплываясь в довольной и несколько озорной улыбке. — Первые шажки отмеряем. Вот возвращаюсь из Питера, жду не дождусь свидания с Аралом.

Унтер озобоченно покашливал, всем своим видом он почтительно сигналил — можно, дескать, ехать, лошадей переменили. Но Шевченко медлил расставаться с Бутаковым. К тому ж и забавна была теперешняя уважительность унтера к "человеку неизвестного чина-званья" и его боязнь прервать господина морского полковника.

Вскоре, однако, явился станционный смотритель, объявил, что подстава готова и он покорнейше просит господ проезжающих занять места в дилижансе. Начались движение, суета. Захлопали двери, к ногам потек холод. Шевченко с Бутаковым вышли на крыльцо.

На дворе робко и зелено светало. Петухи пели.

Аральск — Москва

1962–1963

Он умирал в феврале. Трубила балтийская метель, ветер толкал ставни. Казалось, кто-то похаживает около дома, похаживает, ждет.

Отто Евстафьевич лежал на широком сафьяновом диване и смотрел на прибитые к стене полинезийское копье и литографии атоллов.

Не об островах мечталось когда-то. Но прекрасные берега были найдены.

Иван Федорович перечел рукопись, поднял глаза.

Усталое небо простиралось над Петербургом. В небе был сонный наплыв облаков, и точно бы назло облакам — ухарские росчерки стрижей.

Иван Федорович потряс звоночком. Вошел усач с серебряной серьгой в ухе.

— Возьми вот бумаги и ступай к писарю. Да только живой ногой, брат.

— Слушаю, ваше высокородь.

С Васильевского острова до Адмиралтейства путь не так уж и далек, но денщик не спешил и попал в Адмиралтейство к концу дня.

— Принесла нелегкая, — буркнул писарь, косясь на матроса.

Охота ль возиться с "Начертанием путешествия для открытий", когда нынче свидание с прехорошенькой кумой? Однако господин Крузенштерн за труды не одним "спасибо" жалует, а к куме тоже, знаете ли, с тощим кошельком являться…

Писарь выбрал бумагу получше, перо побежало шибко.

Перебеляя лист за листом, он писал, что моряки Европы давно оставили всякие попытки к отысканию Северо-Западного прохода, то бишь морского сообщения между океанами вдоль северных берегов Канады, а может, и прямиком через полюс.