Чтение онлайн

— Зря вы так в этом уверены, Уилкокс! — огрызнулся журналист. — Как вы тут очутились?

— У Тэнни есть влиятельные друзья. Он послал меня посмотреть, как будет вести себя перед смертью Салливан. А вдруг он сломается и станет выклянчивать помилование… Между прочим, Тэнни так и не поверил, что это Салливан убил Джоанну Шрайвер. А еще лейтенант Браун сказал мне, что смертная казнь — поучительное зрелище. Тэнни все время старается меня чему-нибудь научить. Он считает, что полицейскому обязательно нужно хоть раз в жизни посмотреть, как кончают жизнь на электрическом стуле отъявленные подонки.

— Сегодня вам представится возможность это увидеть, — буркнул Кауэрт.

— Что с вами? — забеспокоился Уилкокс. — У вас ни кровинки в лице. Что-нибудь произошло? — И прежде чем журналист успел ответить, детектив прошептал: — Тсс! Полночь!

Из боковой двери появился тюремный надзиратель, а следом Блэр Салливан, которого вели трое охранников. Салливан был бледен, на его лице застыла кривая ухмылка, он напоминал живой труп. Вслед за конвоем Салливана спешил священник, с растерянным видом и с Библией в руке. Отойдя в сторону, священник кивнул надзирателю, открыл Библию и стал что-то читать про себя. Салливан с ужасом уставился на электрический стул, а потом стал затравленно оглядываться по сторонам, словно разыскивая висевший на стене телефон. Казалось, что у преступника вот-вот подогнутся колени, но ему быстро удалось взять себя в руки. Кауэрт подумал, что Салливан впервые за все время их знакомства обнаружил что-то отдаленно напоминающее простые человеческие эмоции.

Приговоренного усадили на электрический стул, двое охранников опустились на колени и стали пристегивать к стулу его руки и ноги. Поперек груди Салливана также пристегнули широкие кожаные ремни. Один из охранников прикрепил к ноге Салливана электрод, другой зашел сзади и поднял колпак, готовый в любой момент накрыть им голову преступника.

Вперед вышел еще один тюремщик и зачитал приказ о приведении в исполнение смертного приговора Блэру Салливану, подписанный губернатором штата Флорида. Слова приказа отдавались в ушах Кауэрта гулким эхом, ему казалось, что казнить должны были не Салливана, а его самого.

Закончив чтение приказа, охранник еще некоторое время рассматривал бумагу, словно разыскивая на ней какие-то тайные знаки. Подняв голову, он посмотрел на Салливана и тихо спросил:

— Желаете произнести последнее слово?

— К черту всю эту канитель! Поехали! — прохрипел Салливан с дрожью в голосе.

Охранник махнул рукой, и на голову Салливана опустились маска и черный кожаный колпак. К колпаку прикрепили толстый электрический провод. Салливан извивался на электрическом стуле, пытаясь высвободиться, и драконы, вытатуированные на руках убийцы, ожили. На шее у Салливана проступили жилы, он пытался что-то кричать, но ему мешал кляп, который ему засунули в рот. Вместо слов из динамиков доносились только нечленораздельное хрюканье и дикий вой. Никто из свидетелей не проронил ни слова. Все тяжело дышали.

Надзиратель едва заметно кивнул в сторону перегородки в глубине эшафота. В перегородке была узкая щель, и журналист заметил, как в ней сверкнули чьи-то глаза. Глаза палача! Несколько мгновений палач смотрел на человека, пристегнутого к электрическому стулу. Потом глаза палача исчезли. Раздался глухой щелчок.

Кто-то рядом с Кауэртом охнул, кто-то сглотнул. Раздались еле слышные ругательства. Мигнуло электричество, и официальные свидетели казни вновь смолкли.

У Кауэрта захватило дух. Сжавшись в комок, журналист наблюдал за тем, как розовые кулаки Салливана сначала побелели, а потом посерели.

Охранник снова кивнул в сторону перегородки, и где-то загудел генератор. По помещению распространился тошнотворный запах паленого мяса.

Выждав несколько минут, врач подошел к трупу и извлек стетоскоп из черного саквояжа.

Все было кончено. Находившиеся на эшафоте сгрудились вокруг тела Салливана, обмякшего на электрическом стуле. Кауэрту казалось, это актеры, перешептывающиеся после провалившегося представления. Вместе с другими свидетелями он во все глаза вглядывался в лицо мертвого Салливана, пока его труп снимали с электрического стула и укладывали в черный резиновый мешок. Труп вывезли через заднюю дверь на каталке, и Кауэрт понял, что, при всем ужасе происшедшего, для людей на эшафоте это была почти повседневная работа. Наверное, это-то и было самым страшным — зло в этом помещении уничтожалось поточным методом, смерть была здесь чем-то столь же заурядным, как доставка почты по утрам.

— Одним подонком меньше, — пробормотал Уилкокс.

Детектив больше не пытался шутить, но у него на лице застыла довольная ухмылка.

Вместе с официальными свидетелями казни Кауэрт следовал по тюремным коридорам. Внизу толпились не допущенные внутрь тюрьмы журналисты и демонстранты. Вестибюль выглядел нереальным в искусственном свете телевизионных прожекторов. Полированный пол блестел; казалось, что покрытые белой штукатуркой стены пульсируют от яркого освещения. На импровизированной трибуне был укреплен ряд микрофонов. Охранник подошел к группе журналистов, отмахиваясь от града вопросов, а Кауэрту захотелось забиться в самый темный угол, но все углы вестибюля были залиты светом.

— Я зачитаю вам краткое заявление, — сообщил журналистам хриплым от усталости голосом охранник, — затем отвечу на ваши вопросы. Потом вы сможете обо всем расспросить журналистов, присутствовавших при казни.

Официально смерть Салливана была зафиксирована в ноль часов восемь минут. Тюремщик сообщил, что при подготовке Салливана к казни и во время приведения приговора в исполнение, во избежание недоразумений, присутствовал представитель главного прокурора штата Флорида, который может подтвердить, что все права приговоренного к смерти были соблюдены, никто над ним не издевался и не бил его и что такая мера была продиктована разного рода клеветническими утверждениями, имевшими место лет десять назад, когда во Флориде вновь стали выносить смертные приговоры и казнили жалкого бродягу по имени Джон Спенкелинк. Охранник также заявил, что Салливану было в последний раз предложено подать прошение о помиловании перед тем, как его вывели из камеры, чтобы отвести на эшафот, но приговоренный к смертной казни отказался это делать. В заключение своей речи сотрудник тюрьмы сообщил, что последними словами Салливана были: «К черту всю эту канитель! Поехали!»

Фотоаппараты журналистов щелкали, как сотни разъяренных птиц щелкают своими клювами.

Охранник уступил место на трибуне трем репортерам, присутствовавшим при смертной казни, которые зачитали свои записи. Несмотря на бледность, голоса выступающих звучали бесстрастно. Женщина из Майами сообщила, что Салливан сначала растопырил пальцы, а потом сжал кулаки, когда его пронзил первый электрический разряд, и что он выгнул спину, словно пытаясь оторваться от стула. Репортер из Сент-Питерсберга отметил, что, увидев электрический стул, Салливан на мгновение утратил самообладание, а репортеру из «Тампа трибьюн» показалось, что Салливан злобно оглядел свидетелей своей казни и без особого удовольствия позволил пристегнуть себя к электрическому стулу. Этот же журналист заметил, что одному из охранников не сразу удалось правильно пристегнуть правую ногу Салливана. По словам репортера, ремень выглядел довольно потертым и чуть не порвался, когда Салливан стал извиваться под ударами электрического тока.

Кауэрт услышал сзади чей-то голос. Обернувшись, он увидел двоих детективов из округа Монро.

— Что вам сказал Салливан, мистер Кауэрт? — с почти заискивающим видом прошептала Андреа Шеффер. — Кто убил людей в доме на Тарпон-драйв?

— Он сам убил их, — ответил Кауэрт.

Детектив вцепилась ему в руку, но не успела она раскрыть рот, как раздались громкие голоса:

— Кауэрт! Где Мэтью Кауэрт?!

— Вот он!

— Ваша очередь, Кауэрт! Вы должны нам все рассказать!

Вырвавшись из рук женщины-полицейского, Кауэрт, пошатываясь, поднялся на трибуну. Он судорожно соображал, что бы ему сказать собравшимся журналистам. Руки дрожали, к лицу прилила кровь, на лбу у него выступил пот. Вытащив из кармана платок, журналист утер лоб, так пытаясь побороть панику.

Кауэрт изо всех сил убеждал себя в том, что ему нечего волноваться, он ни в чем не виноват, но и сам в это не верил. Чтобы обдумать выступление перед собравшейся в тюрьме толпой, нужно было время, но времени у него не было, и он просто стал отвечать на вопросы.