Чтение онлайн

Слегка запыхавшись, Бахия на время прерывается. Она любит говорить не торопясь.

«Чтобы создать впечатление, что всегда держит ситуацию под контролем».

Даже если это не так.

— Еще мы заметили, что все сайты и журналы, имеющие отношение к обнаруженным документам, базируются в регионе Рона-Альпы или в пограничных департаментах — за исключением двух. Одной немецкой лаборатории в Берлине и одной фирмы, которая находится в Соединенных Штатах, в каком-то калифорнийском городке, точно не помню… И все это публиковалось в течение последних шести месяцев, в постоянно возрастающих объемах. По крайней мере, мы не нашли ничего, что появилось бы раньше.

Натан поднимает голову.

— До января ни одной публикации, отвечающей этим критериям?

— Ни одной.

Бахия замолкает и переводит дух. Длинные каштановые локоны струятся по влажным от пота вискам. Она с заговорщицким видом смотрит большими темными глазами то на Аттилу, то на Александра. Все еще держа руки на бедрах, поворачивается к Натану спиной. Очевидно, ситуация ее очень забавляет. Но есть и еще кое-что. Бахия — молодая женщина, которая редко дает выход эмоциям. Ее возбуждение интригует Натана.

Через минуту она подходит к нему.

— Наконец-то ваши исследования начинают интересовать меня, господин Сёкс. Я признаю, что ваши теории о сексуальном дискурсе в литературе для менеджеров не очень-то меня привлекали, но тут… вы указали как раз на то, чего мне не хватало для мотивации. Не знаю, правда, к чему это нас приведет, но в кои-то веки лето обещает быть не таким скучным…

Натан улыбается. Он собирается ответить, но кто-то стучит в дверь. Раздраженная Бахия идет открывать. В коридоре слышится голос, потом докторантка снова поворачивается к Натану, с провокационным видом.

— Тут ваша студентка спрашивает, на месте ли вы… хотя я не понимаю, по какому вопросу она может к вам обращаться 3 июля, когда заседания комиссии давно кончились и дипломы выданы… Впустить ее?

Натан закатывает глаза.

— Мы закончили… Входи и не обращай внимания на выдумки этой сумасбродки.

— А я как раз ухожу, — подхватывает последняя, собирая вещи. — В этой комнате явно появился лишний объект для социологического исследования.

Бахия отходит в сторону, пропуская миниатюрную женщину лет тридцати. Большие черные глаза, матовая кожа, усыпанная веснушками.

— Входи, Лора, я знал, что ты придешь этим утром. Очень рад.

Женщина мягким движением закрывает за собой дверь.

— Здравствуй, Натан.

БЕРЛИН,

3 июня 1986

Спешный отъезд из калифорнийского дома. Папа толкает меня в дребезжащий самолет, вылетающий в Берлин. Он держит меня за руку. Нет: за предплечье. Помню, как его пальцы сжимали мое запястье. С губ то и дело слетают слова «бегство» и «ошибка». Он уверяет, что вещи скоро доставят вслед за нами в Европу. Что я не должна беспокоиться. Что там я снова буду заниматься борьбой, играть и учиться. Что это ничего не изменит.

— Мы больше не вернемся.

Потом он шепчет:

— Эти идиоты ничего не поняли.

Я не волнуюсь: мне все равно. Я полностью сосредоточена на разгоне и взлете самолета. Лечу в первый раз. Это «Боинг 747», сказал папа. Для девочки, которая никогда не видела обычного телевизора, — гигантская машина.

Вспоминаю улыбку стюардессы, которая, подав нам подносы с обедом, материнским жестом проводит рукой по моим волосам, пока папа увлечен спором с дядей Джоном. Какая теплая ладонь! Ласка длится всего пару секунд, но мне кажется, это целая вечность незнакомой нежности. Больше всего мне нравится ее взгляд. В нем светятся искренность и непосредственность.

Словно она не боится папы.

Я считаю ее безумно храброй. Осмелиться смотреть на меня и трогать, даже не спросив разрешения! Она до сих пор не выходит у меня из головы.

Заметив этот жест, папа, как всегда, реагирует негативно. Он начинает нервничать. В итоге молодая брюнетка, извинившись, возвращается в хвост самолета.

Остальное помню смутно. Прибытие в Амстердам, отъезд в Берлин. Ночное такси, провонявшее сигаретным дымом. Молчаливый водитель, который убивает время, перескакивая с одной радиостанции на другую. Гаснущие огни. Загородное шоссе, дом в стороне от других, коридор, за ним закуток с мрачной дверью, закрытой на два огромных засова.

Вот уже четыре месяца, как я не выхожу из красной комнаты. Папа придумал это название, когда мы приехали в Берлин. В тот день у меня впервые начались месячные. Странная боль, потом грусть. Папа объясняет, что гордится моим женским телом и тем, что со мной происходит.

— Это очень важный знак судьбы, дорогая.

Его серьезный вид заставляет меня почувствовать свою значимость.

— Эта красная кровь в нашем доме, связанная с новой жизнью, с нашими первыми шагами на старом континенте, означает, что с нами наши предки сидоняне [8] и Ваал-Вериф, [9] наш господин. Они внимательно следят за каждым нашим шагом.

Папа сжимает мою руку, его голова слегка дрожит, выдавая возбуждение.

— Через тебя и твое превращение из ребенка в женщину они дают нам знать о своей поддержке. Я вижу в этом благое знамение… доказательство того, что мы всегда делали правильный выбор и должны идти тем же путем… Но еще я чувствую, что они хотят заставить нас понять: ты — ключевое звено на новом этапе наших духовных исканий.

С тех пор он называет комнату, в которой я живу, красной. Он велел перекрасить стены и потолок. У меня красное постельное белье, и шторы тоже.

Его всегда будоражил цвет крови. Будь то моя кровь, кровь животных, которых они с дядей Джоном убивали на еженедельных молитвах, или кровь подопытных мужчин и женщин из лаборатории. В нашем старом доме он бережно хранил огромное количество банок с кровью, складируя их в погребе на десятках стеллажей. Заботливо снабжал этикетками, подписями и датами, а затем расставлял в хронологическом порядке и в зависимости от происхождения.

Сортировка банок приводила его в неописуемый восторг.

Меня немного отталкивал вид крови, но это была возможность доказать папе, что я могу приносить пользу, стараюсь и достойна доверия. Гордость, с которой он позволял помогать ему в работе, переполняла меня счастьем. Он так редко допускал меня до своих занятий, что эти моменты стали особенными.

Банки делились на две основные категории. Они различались по цвету этикетки, наклеенной на крышку. Белый — жертвенные животные. Красный — подопытные. В первом случае на этикетке указывались дата жертвоприношения, вид животного, имена присутствовавших людей и суть просьбы. На красных этикетках отмечались имя, возраст, цель и дата проведенного эксперимента и, вкратце, причины смерти. Во второй категории сохранялась только женская кровь. Мужская систематически выливалась в канализацию.

— Откуда ей не следовало и появляться!