Чтение онлайн

Из туалета в конце коридора они вышли вместе: и Маша, и Елена Елена теперь была с пустыми руками, Маша несла судно за горловину, одной рукой.

— Настоялся? — сказала Елена, беря Евлампьева за локоть. — Пойдем.

Ксюша все так же лежала на спине, глаза у нее были закрыты, и теперь Евлампьев ясно увидел — то, что знал прежде от Маши, — что впадины глазниц у нее сплошь, до самых краев, — два огромных мертвенно-голубых синяка.

Она услышала шаги и открыла глаза.

— Ма-ам,— сказала она, сразу из всех троих выделив взглядом Елену. Голос у нее был тягучебессильный.— Ма-ам, пусть мне эту штуку вытащат, я не могу больше. Я хочу руку под одеяло, мне холодно. И на бок хочу…

Елена быстро скользнула мимо капельницы и села к Ксюше на кровать.

— Ну, еще пять минуток, девочка моя, совсем немного,— положив ей руку на лоб, мягко проговорила она.— Это ведь тебе нужно, ты знаешь. Ты от этого выздоравливаешь, у тебя силы появляются. Еще чуть-чуть совсем. Пять минуток.

Евлампьев подумал, что у него не получилось бы сказать с такой ласковостью и силой, с такой мягкостью и переламывающей любое сопротивление настойчивостью. Так у него выходило с Еленой и Ермолаем — своими детьми, а Ксюша — внучка, и связь с нею, какой бы близкой ее себе ни чувствовал, в какой бы нежности ни растворялось сердце от одного ее прикосновения, не та связь, иная какая-то, не от живота…

— Ой, я не могу, ма-ам,— хнычуще сказала Ксюша и покатала по подушке под рукой Елены головой. — Не могу-у, ма-ам…

— Совсем чуть-чуть, доченька, совсем…Елена обернулась, встретилась взглядом с Евлампьевым и сказала: — Ну вот, полезла уже… Мам, — поглядела она на Машу. — Сделай компресс, пожалуйста.

— Ну вот, пап, видел? — спросила она уже на лестнице.

Маша осталась около Ксюши, а они вместе вышли из палаты и спускались теперь вниз — идти из больницы.

— Да, видел, — сказал Евлампьев.— Да и представлял…

— Только бы все благополучно кончилось, папа…—Елена взяла его на ходу за локоть и больно сжала через пиджак.— О, только бы все благополучно… Я так боюсь…

— Ничего, Леночка, ничего… Евлампьев похлопал ее по руке, сжимавшей ему локоть. — Вы ведь тоже у нас болели, и пневмонией тоже, и видишь, ничего, экие вон!..

— Но ведь не стафилококковой пневмонией, — сказала Елена.—И о сепсисе вы с нами понятия не имели…

— Да, не имели, миловал бог…— Евлампьеву нечего больше было сказать. Миловал, да. Да даже если бы и не так, то что из того. Всякая болезнь — болезнь, всякую надо одолевать, как будто до того никто ею не болел, с каждой всякому надо справиться самому, независимо от того, что до тебя с нею справились уже тысячи, тысячи и тысячи… А ведь кто-то же и не справился?

Он хотел поехать домой, но Елена попросила проводить ее.

— Пожалуйста, пап,— сказала она.Так мне тяжело одной. А вместе — так полегче вроде.

Они дошли до ее дома : странно было, дойдя, не зайти, и Евлампьев поднялся вместе с нею.

Виссарион встретил их подвязанный Елениным фартуком, руки у него были в муке. Евлампьева всегда несколько смешила эта его манера, хозяйничая, употреблять фартук. Сам он подвязывался только полотенцем, а фартук — это как-то больно по-женски…

— Ну, привет,— сказал Виссарион, целуя Елену в щеку.— Здравствуйте, Емельян Аристархович,— поклонился он Евлампьеву. Евлампьев ответил ему, потянулся, забывшись, с рукой, и Виссарион, со своей мягкой, сдержанной улыбкой, развернул перед ним ладони: не могу, Емельян Аристархович.— Как она там?
– перевел он взгляд снова на Елену.

— Да так же все, — отозвалась Елена. Движения у нее, только вошли в квартиру, сразу сделались замедленные, вялые, она села на стул в углу и вытянула ноги.

— Ой, Сань, сними…попросила она.

— Не могу, Лен,— вновь оборотя ладони кверху, с виноватым видом сказал Виссарион.

Елена, кряхтя, перегнулась в пояснице, стащила туфли и снова распрямилась.

— С утра у нее тридцать девять и две было,— сказала она Виссариону.

— Поня-атно,— протянул Виссарион.Понятно… — Постоял мгновение молча и, будто что-то переломив в себе, проговорил совсем уже другим, оживленным и ясным голосом: — А я с утра нынче палтуса сумел выстоять. Вот,— в который уж раз показал он свои мучные руки.Жарить сейчас буду. И с рисом на гарнир. А, Лена?

— Ага, — все так же устало отозвалась со стула Елена.— Здорово. Пап,— посмотрела она на Евлампьева, — позавтракаешь с нами?

Она еще не сняла пальто, так и сидела в нем, только расстегнула пуговицы, в больнице Евлампьев видел ее в больничном белом халате, и сейчас неожиданно было видеть на ней под новым, чистого, крепкого цвета, ярким пальто, жестко державшим все свои линии, обтрепавшуюся, выцветшую от долгой жизни кофточку и такие же обветшавшие, давно ею не носимые, с истончившейся материей брюки. И вся она, со своей скорой прической куцым хвостиком, ненакрашенная и не пахнущая духами, казалась такой же выцветшей и обветшавшей. И было во всем этом ее виде, в голосе ее, во взгляде, которым она посмотрела на него, прося позавтракать, что-то такое, что Евлампьев понял: почему-то ей не хочется оставаться без него и сейчас.

— Ну, коль зашел…— сказал он. — Я, правда, завтракал уже, но за компанию… немного.

— Вот и чудесно, — голосе у Виссариона был упруго-жизнелюбив.— Я вам сейчас варить поставлю. Только не вздумайте отказываться, не надо. Ни к чему вам жареное.

Елена снизу подтверждающе кивнула: не надо, ни к чему…

Она тяжело поднялась, сняла с себя пальто и повесила на вешалку.

— Раздевайся, пап, — сказала она.

И вдруг быстрым движением, словно бы неожиданным для самой себя, подалась к нему, отняла его руки от бортов его пальто и стала расстегивать ему пуговицы.

Евлампьев стоял и потерянно подчинялся ее действиям. Он чувствовал себя неловко. Никогда она, кроме давних, далеких, совсем уже забывшихся первых лет ее «взрослой» школьной жизни, не была с ним, да ис Машей, такой, никогда она не была с ними ласкова, нежна и открыта, а только лишь как бы выполняла, хотя и без всякой натужности, свой дочерний долг.

Елена расстегнула все пуговицы, заставила его повернуться и, взяв пальто за воротник, помогла Евлампьеву выбраться из рукавов.

— Спасибо, дочура,— сказал он, взял ее за незанятую руку и похлопал по ней.— Ничего, дочура…

Елена повесила пальто, повернулась к Евлампьеву и, перехватив его руки, подняла и приложила их ладонями к своему лбу.

— Ах, папа,— проговорила она глухо. — Ах, папа!..

Евлампьев стоял перед ней в неудобной позе, с воздетыми руками, и не знал, что говорить. Она тоже ничего больше не говорила, молчала, так прошло некоторое время, ни она отняла его руки ото лба, опустила их и все так же молча пошла на кухню.

И потом за столом она тоже почти весь завтрак молчала, просто ела, часто приваливаясь плечом к стене и словно вдруг забываясь, спохватывалась и снова начинала есть, говорил все Виссарнон — и о том, что прочитал в газетах, и что у него сейчас на кафедре, и как ругался сегодня в очереди за палтусом, когда отошел, а его потом не пускали…

После завтрака Евлампьев собрался уходить, стал прощаться, но Елена опять не отпустила его.

— Да чего теперь,— сказала она.Побудь еще немного. Проводишь меня до больницы, и поедете потом домой вместе с мамой.

Она ушла в ванную мыться, слышно было, как хрипло ударила там из крана вода, со звоном разбиваясь о пустую ванну, и Евлампьев с Виссарионом остались на кухне одни.

Виссарион начал убирать со стола грязную посуду, Евлампьев пустил воду и стал мыть ее. Виссарион запротестовал было, но тут же Евлампьев не успел еще даже сказать ни слова — и остановился, махнув рукой: