В белую ночь у костра
Шрифт:
Всё у меня было совершенно новое, блестящее, скрипящее… НО — и я пишу это «НО» большими буквами, потому что, в отличие от всего, что было у дяди и видало разные виды, всё, что было у меня, включая мою новую шляпу с широкими полями, защищавшими глаза от солнца, и накомарником из чёрной вуали на шляпе, — всё это никаких видов не видело.
Я стоял у берега, по колено в воде, с открытым лицом — накомарник был закатан и укреплён английской булавкой на шляпе, потому что комаров было мало: дул ветер и побрызгивал дождь. Была самая лучшая погода для ловли форели. В солнечную погоду, когда воздух и вода пронизаны светом, форель очень хорошо видит — она видит и рыбака на берегу, и тень от рыбака, которая движется по воде, и убегает. А когда пасмурно и нет от тебя тени да ещё вода рябит от дождевых капель или от ветра, тогда форель видит плохо, тогда она смелая. Тогда хорошо клюёт!
И сейчас была именно такая погода: прекрасная погода! Вы, конечно, скажете, что погода не прекрасная, потому что ветер и дождь, но ведь всё относительно, как говорил дядя. Относительно рыбалки погода была прекрасной. Так что всё было прекрасно!
Я стоял далеко в воде, глядя на камень, который торчал из воды метрах в двадцати от меня. Вода, ударяя в камень, разбивалась на две струи, и между ними, под камнем, был водоворот: там должна была стоять форель. Я старался завести свою мушку именно в этот водоворот. Я очень старался! Я держал в уме все дядины советы, которыми он напичкал мою бедную голову, всё время повторял эти советы про себя и старался всё делать по правилам. А дядя стоял неподалёку и смотрел.
Ловить он бросил — он курил свою трубку и смотрел на меня, а его спиннинг стоял рядом, прислонённый к камню. И Чанг тоже смотрел на меня. От этого я ещё больше волновался.
По правилам ловли надо закидывать немного дальше и выше того места, где стоит форель, чтобы потом, приподнимая удилище или проводя его вбок, завести мушку в нужное место. Тут надо её провести легко и как бы невзначай.
Стоять надо вполоборота против течения. Когда мушку отнесёт вниз и леска натянется, надо снова перезакинуть.
Я всё делал по правилам, однако не мог точно провести мушку над нужным местом. Надо всё время чувствовать, где именно она в данный момент находится. Но я это плохо чувствовал. Я никогда толком не знал, где она находилась!
В глазах у меня рябило от быстро несущейся воды, руки и ноги болели от напряжения, и голова болела от напряжения, потому что я всё время мысленно повторял правила ловли.
А ещё мешали комары. Их было мало, но иногда они впивались мне в нос или в бровь, и тогда всё шло насмарку.
В общем, я стоял уже несколько часов, а ни черта не клевало!
Снасть была прекрасная, погода прекрасная, правила я помнил прекрасно, — а ничего прекрасного не было!
Утром, когда я шёл с дядей от костра к реке, вид у меня был отличный: хоть сейчас на обложку спортивного журнала! Я даже видел мысленно подпись на обложке мелким шрифтом, курсивом: «Знаменитый нахлыстовик такой-то, обладатель мирового рекорда среди юношей в ловле форели нахлыстом, сезон 1937 года. Река Нива на Кольском полуострове». Портрет, конечно, цветной, во весь рост, я ослепительно улыбаюсь, на голове у меня шляпа с приспущенным накомарником, а в руках… вот в том-то и дело, что в руках у меня пока не было ничего, кроме удочки! Никакой форели! «Этакая шляпа в шляпе!» — подумал я про себя…
Я вдруг разозлился, с шумом выбрался на берег, бросил на камни свой нахлыст и с размаху плюхнулся на мшистую кочку.
— Нет тут никакой рыбы! — сказал я, чуть не плача. — Может, мушка не та?
Дядя посмотрел на меня с улыбкой. Он подошёл и сел рядом.
— Всё прекрасно! — сказал он. — Снасть у тебя отличная и мушка тоже.
Он взял мой нахлыст, бережно поднял его, смотал леску на катушку и прислонил нахлыст к камню так, что конец удилища торчал в воздухе.
— Никогда не обращайся грубо со снастью, — сказал он осуждающе.
— Но в чём же всё-таки дело? — спросил я.
— Дело в том, — внушительно сказал дядя, — что ты должен сейчас кое-что позабыть…
— Что позабыть?
— Я сейчас объясню тебе это на примере, — сказал дядя. — Я прочту тебе притчу в стихах.
— Какую притчу?
— Сейчас поймёшь: когда я прочту тебе притчу, ты сразу поймёшь, что такое притча и что надо забыть… Притча эта называется «Как Сороконожка ходить разучилась». Слушай!
Дядя опёрся кулаком с зажатой в нём трубкой о колено, прищурился на облака — он всегда щурился, когда читал стихи, — и начал:
— Пройдусь-ка перед сном немножко! — Промолвила Сороконожка. — И — раз! — два! — три! — четыре! — пять! — Шесть! — семь! — и восемь!.. И так далее — Обула все свои сандалии И вышла из дому гулять. Раз! — поставит ногу, Два! — поставит ногу, Три! — поставит ногу: Подошла к порогу. Дважды два — четыре: Вышла из квартиры. Пять, шесть, семь и восемь: В огороде осень. Два плюс носемь — десять: Ноги глину месят. Дважды десять — двадцать, Дважды двадцать — сорок: Если постараться, Влезешь на пригорок… Так ноги в ремешках сандалий Легко несли её вперёд. Горел закат в осенней дали. Вот — миновала огород. Шаги, конечно, не считала, А просто на исходе дня О чём-то про себя мечтала, Ногами всеми семеня…Тут дядя опять раскурил трубку, затянулся и, хитро улыбнувшись, продолжал:
Заслышав шум её шагов, Жук Скарабей сказал: — Минутку! Давайте с ней сыграем шутку! — (Он шёл в компании жуков.) И, поклонясь Сороконожке, Вперёд он сделал три шага И прошептал: — Какие ножки! Походка у тебя легка! Но не пойму я — хоть убей! — Как двигаешь ты по дороге Свои бесчисленные ноги? — Спросил бедняжку Скарабей. — Шагнёшь ты первою ногою, А следом двигаешь какой: Второй, седьмой, сороковою Иль тридцать первою ногой? Вопрос смутил Сороконожку: — Я… просто движусь понемножку! Своих шагов я не считаю, Я просто так в пути мечтаю… — Как! — возмутился Скарабей. — Приводишь ноги ты в движенье, Не зная правила сложенья? Возможно ль двигаться глупей! Должна ты знать, какой ногою Когда шагнуть — вот в чём вопрос! — Чтоб не шагнуть ногой другою И в спешке не расквасить нос! — Прости, — Взглянув на Скарабея, Сказала, бедная, робея… Но Скарабей сказал: — Учти, Что каждый шаг нам в жизни дорог И должно делать их с умом! А у тебя при всём при том Не две ноги, а целых сорок! А ну-ка, встань на ровном месте: Носочки врозь, а пятки вместе. Сочти все ноги и вздохни… Теперь попробуй-ка — шагни! Сороконожка чинно встала, В уме все ноги сосчитала, Потом хотела, как бывало, Шагнуть вперёд… и вдруг упала!..— Понял! Понял! — закричал я.
Но дядя нетерпеливо взмахнул рукой и сердито продолжал:
Привстав, она шагнула снова — И вновь упала бестолково! И всё она, как ни старалась, На ровном месте спотыкалась… Тогда, схватив её под мышки (Их тоже сорок, боже мой!), Жуки, несносные мальчишки, Беднягу отвели домой. С тех пор сидит она в квартире И шепчет: — Дважды два — четыре! Пять минус восемь — двадцать два! (Ах, как кружится голова!) Одиннадцать плюс девять — семь… — Не ходит, бедная, совсем, Всё плачет, плачет день и ночь… А ты не смог бы ей помочь?Всё, — сказал дядя. — Надеюсь, ты понял, что надо забыть и что такое притча?
— Понял, — кивнул я. — Надо забыть правила, которым ты меня учил… но зачем ты тогда учил?
— Чтобы ты их знал, но они были бы у тебя в подсознании! А что такое притча?
— Это… это когда говорят о чём-нибудь совсем другом, чтобы объяснить совсем другое!
— Верно, — кивнул дядя. — Притча — это иносказательный рассказ, содержащий нравоучение. Он может быть и в прозе.
— Кто написал эти стихи? — спросил я.