Утро (Из дальнего прошлого)
Шрифт:
Через минуту на клипере было известно, что Зябликов сознался.
Матросы почувствовали облегчение. Страх прошел. Люди, собиравшиеся избить Зябликова до полусмерти, теперь пожалели его и хвалили за то, что поступил правильно.
Бычков подошел к отверженцу и ласково сказал:
– Молодца, Елисейка. Утопил Дианку и отдуешься. Не подвел нас.
– Я не топил подлой суки!
Бычков вытаращил глаза.
– Так зачем винился?
– А ты думал, вас, дураков, пожалел?
– с наглым цинизмом откровенности возбужденно проговорил Зябликов.
И после паузы продолжал:
– По правде объясняй, что не топил собаки - шкуру сдерут, старший офицер обещал, - а наври на себя, так отпорят с рассудком... И вы, правильные анафемы, оставите меня в покое за Дианку, а то бы избили.
– Проучили бы... это верно, Елисейка... А ты не обижайся... Очень обозверели ребяты...
– Подлец Елисейка, мол, во всем виноватый?! Взяли бы греха за напрасный бой. Виноватый в Дианке, может, потом пьяным проговорится, а я с переломанными ребрами. Глупые вы матросы, вот что! И старший офицер тогда поймет, как он скрозь понимает человека... Сволочь!
– озлобленно прибавил Зябликов.
– То-то дырявая душа!
– подтвердил Бычков.
– Я, скажем, последний матрос... подлец, но только на такую подлость не пойду... А он... во всем парате благородный?.. Довольно обозначил... Понял. Приму сто линьков безвинно, а как придем в Франциски, сбегу... Ну вас, обормотов! Живите по глупости, как свиньи, а я по своему уму не согласен. Найду линию. Сам себе господином буду... Никто не посмеет на твою личность... Можешь ты это понять, Бычков? Не понять вам, необразованной матрозне!..
Действительно, Бычков недоумевал и только хлопал глазами.
И наконец добродушно промолвил:
– Здоров ты хвастать, Елисейка. Вовсе ты не матросского звания человек...
VIII
Капитан, небольшого роста брюнет, лет под сорок, с красивым, энергичным и суровым лицом, обрамленным заседевшими бакенбардами, с рано поседевшими волосами, сухощавый и крепкий, хмурый и задумчивый, ходил взад и вперед по каюте, когда старший офицер вошел в каюту.
– С добрым утром, Алексей Алексеич, - осторожно и серьезно-печально промолвил старший офицер.
Капитан остановился.
– Здравствуйте, Павел Никитич, - официальным суховатым тоном сказал Бездолин, протягивая небольшую, длинную и худую руку с обручальным кольцом.
Густые его брови нахмурились, и у переносицы собрались морщины. Черные глаза, серьезные и пронизывающие, вопросительно смотрели на старшего офицера.
Этот взгляд всегда беспокоил и смущал Павла Никитича, в это утро особенно.
Он, невольно краснея и торопясь, проговорил:
– Мне неприятно, что приходится доложить вам, Алексей Алексеич, о неожиданном происшествии... Ваша Дианка пропала.
Капитан молчал.
Старший офицер еще торопливее продолжал:
– Команда не виновна в этом подлом поступке, противном дисциплине. Команда не знала о нем и негодует на виноватого, который долгое время не сознавался... Боцман отказался указать мне на подозреваемого человека, и я взыщу с него. По счастью, мне удалось убедить виноватого сознаться. Это, как я и не сомневался, Зябликов...
Капитан не проронил ни слова.
Он стал еще суровее и, казалось, невозмутимее. Только в глазах его было выражение какой-то брезгливости.
Павел Никитич, совсем изумленный, оробевший, но старавшийся не показать страха, проговорил не без некоторой развязности:
– Я прикажу наказать Зябликова, Алексей Алексеич. Мне кажется, такой поступок заслуживает строгого наказания...
Прошла минута.
Наконец капитан строго сказал:
– Не наказывайте.
– Есть!
– проговорил старший офицер и вышел растерянный.
Капитан брезгливо поморщился.
– Мартын!
Явился вестовой. Он был встревожен.
– А ты чего боишься?
– вдруг угрюмо спросил капитан.
– Не могу знать, вашескородие.
– И боишься?
– Точно так, вашескородие!
– Зверь я, что ли?
– крикнул он.
В этом крике звучала тоскливая нотка.
Мартын подавленно молчал.
– Позови Зябликова!
– Есть!
Тот явился и вытянулся у дверей. Страха в его лице не было.
Капитан облегченно вздохнул.
– Зачем наврал на себя?
Зябликов сказал - почему. Объяснил, как боится команда из-за Дианки. Доложил, что Дианка кусала матросов и особенно его.
Капитан слушал, опять хмурился, снова на лице и в глазах залегло что-то угрюмое, тоскливое и виноватое.
– Ступай и пошли боцмана! Тебя не накажут.
– Есть, вашескородие!
Торжествующий и особенно наглый, нарочно прошел Зябликов мимо старшего офицера и направился к боцману на бак.
– Небось капитан скрозь видит невинного человека. Не считает, как вы, справедливые, меня за последнего подлеца... К капитану, Иваныч, зовет сей секунд!.. Не заболей животом, как медведь, смотри!
– вдогонку крикнул Зябликов и захихикал.
Матросы снова уже не жалели "последнего матроса" и сторонились его.
IX
– Здравствуй, Иванов!
– Здравия желаю, вашескородие!
– Отчего не докладывал старшему офицеру, что Дианка кусала?
– Докладывал, вашескородие.
– И что?
– Отказали.
– А мне?
– Не осмелился, вашескородие.
– Почему? Говори все!
– Не допускали до себя, вашескородие. И как бы не изволили обидеться за собаку, - деликатно сказал боцман.
– То есть... накажу не собаку, а матросов?
– Опасался, вашескородие!
– застенчиво промолвил боцман.
Личной нерв подергивал глаз и щеку капитана.
Но он, по-видимому, бесстрастно спросил:
– И когда Дианка пропала, ты и команда боялись, что я беспощадно жестоко накажу, если виновный не объявится?
– Точно так, вашескородие. Очень заскучали матросики, чтобы вашескородие не признали вроде бунта против Дианки... И я пытал: кто подлый человек, что утопил животную. И старший офицер изволили приказать: к шести склянкам найти виноватого или указать на того, кого подозреваю. Но я - извольте меня наказать - ослушался...