Чтение онлайн

— Сколько времени все это наймет? — спросил Макхью.

— Десять-пятнадцать минут, — ответил полицейский.

— В таком случае мы уедем, как только будем готовы, — с возмущением сказал Годфри.

Беркли предложил Роузу лететь вместе с ними на самолете. Роуз отказался. Закон не предусматривал возможности такой поездки. Тем временем Тед Клифтон вспомнил, что он беседовал в президентском самолете во время полета из Форт-Уорта в Даллас с генеральным прокурором штата Техас Уогонером Карром. Клифтон попросил, чтобы его разыскали при помощи радио. Соответствующая радиограмма была передала в эфир. Однако Карр не отзывался. Несмотря на то что среди тех, кто вместе с Кеннеди приземлился на аэродроме Лав Филд менее трех часов назад, были буквально все сановники Техаса, они куда-то исчезли или уехали на аэродром Лав Филд. Исключение составлял лишь губернатор штата, находившийся в эти минуты на операционном столе. Узнав десять месяцев спустя о поведении Роуза, он выразил крайнее изумление. Если оглянуться назад, то весь затеянный судебным медиком скандал предстает как явление из ряда вон выходящее. Роуз, несомненно, был облечен известными полномочиями, но это отнюдь не означало, что не было возможности его укротить. Вся его сила в основном заключалась в железной воле. Он был тверд и точно знал, чего хочет, в то время как другие техасцы колебались и уклонялись от ответственности. Единственным из врачей во всем Парклендском госпитале, кто открыто стал на сторону окружения покойного президента, был главный нейрохирург госпиталя Уильям Кларк.

— Послушайте, Джек, нет ли в помещении госпиталя мирового судьи? — спросил он Прайса.

— Эрл Роуз создал целую проблему!

Объяснив суть возникшей дилеммы, Кларк добавил:

— Ради бога, найдите кого-нибудь. Я сейчас попытаюсь успокоить спорящих.

По внутреннему радио было передано обращение ко всем присутствующим в здании госпиталя с просьбой сообщить, нет ли среди них мирового судьи. И на этот призыв никто не откликнулся. Тогда мэр Кэйбелл и некоторые сотрудники госпиталя по собственной инициативе принялись звонись в город по телефону в поисках судьи. Никого из мировых судей не оказалось на месте. У всех был перерыв на завтрак. Первой посчастливилось сестре из приемного покоя. Она дозвонилась до мирового судьи Терона Уорда в его кабинете в третьем полицейском участке Далласского округа. Впопыхах нарисовав ему положение дел, она попросила:

— Вы должны немедленно приехать.

К сожалению, Терон Уорд был не в состоянии выполнить эту просьбу буквально или даже приблизительно. Третий участок находился в Гарланде, на расстоянии четырнадцати, миль от Далласа. Уорд мчался всю дорогу в госпиталь да волной скорости и прибыл туда черед двадцать минут. Если бит в госпитале остался хоть один человек, способный проявить понимание обстановки, он должен был бы приветствовать Уорда как героя. Но никто не сказал ему и слова благодарности. К моменту его прибытия никто уже не хотел проявить какого-либо понимания» Затеянная Роузом свара усиливалась, и в нее втянулись почти все присутствовавшие. Доктор Роуз успел поговорить с окружным прокурором Уэйдом. Уэйд посоветовал ему уступить и предоставить секретной службе самой довести дело до конца. Другой на месте Роуза, менее воинственно настроенный, был бы рад открывшемуся пути к отступлению. Но Роуз и не думал отступать. Напротив, он окончательно разбушевался. Беркли и Макхью были вне себя от бессильной ярости. О’Доннел и О’Брайен, узнавшие от Пауэрса обо всем случившемся, выжидательно стояли в стороне и холодно разглядывали эксперта судебной медицины. Однако они решили не вмешиваться, пока остальные не потерпели полной неудачи. К тому же они были уверены, что в их вмешательстве не было необходимости. Не может быть, думали они, чтобы во всем Техасе не нашлось управы на это феноменальное создание.

Главный нейрохирург Кларк не складывал оружия. Он успел обменяться резкостями с Роузом, после чего Кларк отвел в сторону обеспокоенного Джека Прайса и сказал ему, что считает нужным применить силу.

— Вероятно, придется положить его да пол и сесть на него верхом, — предупредил он и добавил, что лично он горит желанием присоединиться к тем, кто усядется на Роуза. Кларк был не одинок. Если Роуз сознательно стремился упредить других в захвате центра сцены, то он преуспел в этом с поразительным успехом. Все присутствующие не сводили с него глаз. Исключение составляла одна лишь Жаклин Кеннеди.

В этот момент к Парклендскому госпиталю подкатил Терон Уорд. Его «бьюик» бежевого цвета сразу затерялся среди хаотического скопления автомашин. Уорд с таким же успехом мог прибыть на телеге. Ему предстояло стать жертвой на своего рода публичной казни. Никакой мировой судья не в состоянии был примирить воюющие стороны в хирургической корпусе. Он мог лишь испортить свою репутацию.

Эрл Роуз узнал судью, и глаза его загорелись. «Повелительным» жестом — прилагательное принадлежит самому Уорду — он скрючил указательный палец, поманил к себе прибывшего и воскликнул:

— Судья Уорд, на вас оказывают давление! Это дело нужно вести так, как ни одно другое дело в истории. Если вы разрешите увезти тело, это будет нарушением закона.

Терон Уорд поспешил назвать себя разъяренным вашингтонцам, окружившим Роуза.

— Я мировой судья. Мне поручено вести это дело, — обратился он к доктору Беркли и протянул ему руку.

Беркли не удостоил его рукопожатия. Врач президента никак не мог справиться с душившими его рыданиями. Его всего трясло от ярости. Он просто не мог обсуждать какие-либо правовые казусы. Поведение Роуза заранее дискредитировало Уорда, и все присутствующие представители окружения Кеннеди с отвращением относились к любому чиновнику местной юстиции.

— Я без промедления все оформлю, — продолжал Уорд, обращаясь на этот раз к Келлерману и Беркли. Они скептически рассматривали его и вскоре утвердились в своем скептицизме, когда мировой судья, видимо, тотчас же ретировался перед Роузом, попросив дать ему «несколько минут», чтобы «проверить правовые аспекты». В сущности его просьба была вполне разумной. Многое было ему в этом деле не ясно, и он, естественно, хотел разобраться в нем. Пока Уорд приступал к ознакомлению с тем, что произошло, он, несомненно, заслуживал сочувствия, но так и не удостоился ничего похожего на него. К несчастью, он апеллировал к людям, обуреваемым слепым антагонизмом. Еще до скандала в госпитале помощники Кеннеди и его охрана были потрясены убийством президента и враждебно относились ко всему, связанному с Техасом. Вызывающее же поведение Роуза ввергло их в состояние полной невменяемости, накалив страсти до предела. Уорд в их глазах стал просто соучастником Роуза, а его просьба дать ему «несколько минут», рассматривавшаяся как перспектива новой проволочки, представлялась лишним доказательством правильности такого суждения.

Показав Уорду свое удостоверение, Келлерман спросил: — Друг мой, э… ваша честь, не существует ли в вашем законе какого-либо параграфа, который позволил бы отказаться от обычной процедуры?

— Весьма сожалею, — ответил расстроенный Уорд, — мне хорошо известно, кто вы, но в данном случае я бессилен помочь вам.

— Я тоже весьма сожалею, — мрачно сказал Рой.

Во время объяснений Уорда Келлерман заметил, что тележка, на которой стоял гроб, начала двигаться к выходу. Он быстро приблизился к гробу, чтобы пойти впереди и помочь выкатить его из госпиталя. У изголовья гроба шла Жаклин Кеннеди, слегка касаясь рукой его бронзовой крышки; ее окружали Клинт Хилл, Годфри Макхью, Даггер и О’Нил; О’Доннел, О’Брайен, Пауэрс, Клифтон, Гонзалес и Энди Берджер двигались по сторонам гроба.

Эрл Роуз стоял на пороге, пытаясь преградить им путь. Вот до чего дошло дело! Однако с этого момента все смешалось. Судья Уорд, наблюдавший за происходившим из комнаты сестер, впоследствии считал, что противостояние длилось всего несколько мгновений. В действительности же оно было более продолжительным. Если верить сестрам, которые заметили время на часах, Роуз отстаивал свой последний редут целых десять минут.

Поскольку здесь лицом к лицу столкнулись твердолобый защитник суверенитета штата и представители федерального правительства, разделенные лишь телом покойного тридцать пятого президента, и поскольку запальчивость эксперта судебной медицины вызвала нечто вроде паники среди сопровождавших гроб — состояние, не покидавшее их и за пределами госпиталя, что затем привело к новым трениям на аэродроме Лав Филд, — весь этот эпизод, несомненно, заслуживал бы, чтобы его восстановили во всех деталях и в точной хронологической последовательности ею развития. К сожалению, сделать это невозможно. Отчетливо вырисовываются лишь отдельные, наиболее яркие моменты. Каждый свидетель по-своему рассказывает о том, что происходило, и все версии противоречат одна другой, так как все обильно насыщены эмоциями. Неоценимые показания могла бы, дать госпожа Кеннеди. Там, в госпитале, она показала наибольшую трезвость взгляда, но ее намеренно изолировали.

Увидев воинственно подбоченившегося Роуза, Кен О’Доннел стал торопливо совещаться с Пауэрсом. Но тут Роуз увидел гроб. Гонзалес рассказывает, что Роуз вскинул вверх ладонь с вытянутыми пальцами, словно полицейский, регулирующий движение.

— Мы не можем выдать вам ничего! — сказал он. — Ввиду насильственной смерти вскрытие обязательно! Таков наш закон!

В это время Кен О’Доннел — руководитель оппозиции Роузу — пытался вместе с доктором Беркли дозвониться из комнаты сестер до окружного прокурора Уэйда. Однако секретарь Уэйда стал тянуть, и Кен повесил трубку. Ему казалось, что он разъярен больше всех. Но взглянув на сержанта Даггера, он изменил свое мнение. Огромный сержант стоял пригнувшись, в позе боксера-тяжеловеса, глаза его были влажны от слез, но крепко сжатые кулаки ходили взад и вперед, словно у игрока в бейсбол, делающего разминку перед началом состязаний. «Он ударит его, — подумал Кен, — он сейчас его ударит». Даггер думал о том же.

— Мне так хотелось стукнуть его, — говорил он потом. Роуз сам был похож на человека, который собирается затеять драку. Далласский эксперт судебной медицины находился в состоянии полной истерии. Он размахивал рунами, рубашка его была в беспорядке. Кровь отлила от веснушчатого лица Роуза, отчего кожа приобрела окраску, напоминающую холодную овсяную кашу. Роуз что-то быстро говорил резким, возбужденным голосом, звучавшим в ушах Гонзалеса как сплошной визг. Уловить ход его мыслей было очень трудно, но он, по-видимому, поучал присутствующих относительно необходимости защиты прав невиновного, говорил о предстоящем суде над обвиняемым и долге врача и снова возвращался к своей главной теме — святости законов Техаса, которые пытались попрать федеральные чиновники.