Чтение онлайн

Я понимаю теперь, что не должен был проделывать столь рискованных экспериментов. И хоть меня спасала военная выдержка, но и актерская неопытность тоже сказывалась. Впоследствии, работал с хищниками, я уже ни когда не позволял себе идти на поводу у зрителей, никогда бессмысленно не бравировал и не рисковал. Риска и без того было предостаточно.

Я тогда уже начал понимать, что для цирка важны не только техника, по и артистическая выразительность. Можно так натренироваться, что будешь попадать «мухе в левый глаз», но если не подчеркнуть эффект попадания, если я не сумею понравиться зрителям, то это будет упражнение для полигона, а не цирковой номер.

Момент поражения цели — это только миг. Его надо было всеми средствами «растянуть», чтобы зрители успели удивиться.

Я начал искать для своего номера цирковую форму. Несколько раз менял костюм, брал самые броские сочетания цветов — то белый с черным, то фиолетовый с васильковым, то голубой и синий. Пробовал надевать испанский, ковбойский костюм. А когда началась мода показывать на сцене и на манеже трудовые процессы и в цирках появились артисты то в костюмах связистов, которые взбирались не просто на перши, а на телеграфные столбы с изоляторами, то в шахтерских костюмах с лампочками на лбу, — я надел строгий юнгштурмовский костюм: брюки, гимнастерку и краги. Хоть и был он совсем не цирковой и не экзотический и, конечно, не очень-то интересный, но я чувствовал себя в нем хорошо, ведь он был почти военным. Такой костюм требовал и иного поведения — более строгого, более подтянутого. Мне, старому армейцу, это было и ближе и удобнее.

Так постигал я на практике азбуку цирковых законов. Скоро глаз стал острее и начал подмечать промахи и недочеты.

Вот, например, вызываешь желающего из публики, кладешь ему яблоко на голову, а оно скатывается — то ли я сбил его на самом деле, то ли голова качнулась, потому что человек стоять спокойно не умеет. Когда я показывал этот номер в клубах, там было рабочее, деловое настроение, и, если яблоко скатывалось, это было даже неплохо: секундная разрядка давала отдых зрителям. А в цирке скатившееся яблоко портило номер, потому что нарушалась торжественность, стройность, сбивался темп. Публика начинала смеяться в тот момент, когда мне хотелось, чтобы она была особенно серьезна. Инициатива как бы переходила от меня к публике. Терялась твердость руки, что увеличивало риск.

Это яблоко наконец стало меня просто раздражать. Да и тому же еще оно было не эффектно: не разлеталось от выстрела, пуля пробивала в нем никому не заметную дырочку. Я заменил его елочными шариками: от выстрела они лопались с искрами и треском. Но осколки стекла вонзались в лицо. Трюк не имел того успеха, которого заслуживал. Может быть, тут действительно нужен контраст, шутка. Но эти шутки должны исходить от меня.

Я взял яйцо. Крутое. Забавность цели оживила реакцию. Значит, если задуматься и поискать, что-то можно сделать и с моим номером. Однажды вместо крутого яйцо оказалось всмятку, доброволец пострадал, а публика ревела от восторга.

Вызывая желающих, инспектор манежа объявлял, что патроны боевые, пробивают доску в три вершка, примерно девять сантиметров, — и демонстрировал эту доску зрителям, обнося ее по рядам. Как ни странно, почти всегда находились смельчаки, готовые встать под дуло винтовки. Хуже было, когда на манеж выходил зритель навеселе, такому, конечно, ничего уже не страшно. Но тогда страшно становилось мне — ведь такой помощник и стоять-то спокойно не мог. Приходилось быть втройне бдительным. Однажды, когда такой развеселый ассистент уже падал, я прострелил яблоко па лету, около его уха.

Зрителей особенно поражал трюк, когда я пулей разрезал игральную карту с ребра и верхняя половинка так и взмывала в воздух. Но, пожалуй, больше всего пользовалось успехом стрельба «в точку», то есть пуля в пулю, от чего на мишени образовывалась одна пробоина, называемая у снайперов «колодцем». Поэтому добровольных ассистентов у меня в это время всегда было достаточно. Находилось даже немало отчаянных. В Лысове один молодой человек вышел на арену и потребовал, чтобы я одним выстрелом выбил гривенник, который он тут же зажал зубами на ребро. Отказаться — укрепить его не доверие. И только ли его? И все же я колебался. Но когда услышал, как замерли зрители, и уловил в глазах не знакомца вызывающую усмешку, вскинул винтовку и, едва успев навести на цель, выстрелил… И тут же меня бросило в жар — юноша резко качнулся вперед. Я подскочил к нему и вздохнул с облегчением: крови не было. Просто мой неожиданный искуситель хотел найти монету, которая была выбита первой же пулей. Мы пожали друг другу руки. Я улыбнулся. Может быть, именно тогда я понял значение цирковой улыбки. Если артист на манеже улыбается — все в порядке. А что он при этом испытывает, про то знает только он сам, и знать этого никому другому не нужно. «Улыбка — это флаг корабля»!

Но бывали дни, когда решительных и отчаянных в публике не находилось, на этот случай я всегда договаривался с кем-нибудь из служителей цирка. В одном из цирков был у меня такой парень по имени Семен, как говорится, тридцать три раза некрасивый. Гримасы страха, которые он иногда выделывал, были так смешны, что я часто хохотал вместе со зрителями. Но тогда рука начинала дрожать и становилась неверной. Огромным усилием воли приходилось подавлять смех, чтобы довести номер до конца.

Прошло еще какое-то время, и мне начало казаться, что в моем номере мало захватывающего, скучноват он.

Я чувствовал, что снайперский номер вряд ли обеспечит мне в цирке то положение, которое хотелось занять. Ведь без здорового честолюбия нет настоящего артиста.

Эта общая неудовлетворенность, несмотря на успех, не давала покоя, все хотелось чего-то необычного. Я даже надумал отправиться в кругосветное пешее путешествие. Обратился в соответствующие организации за помощью. Из одной мне пришел такой курьезный ответ: «Ввиду того, что цель предполагаемого путешествия не имеет отношения к советской физкультуре, Высший совет физической культуры разрешить, а равно и запретить этого путешествия не может».

Пока я раздумывал над этим забавным ответом, получил заманчивое предложение. Служил в Оренбургском цирке билетером некто И. Шпякин. Но на самом-то деле никакой он не билетер, а ловитор. В данный же момент находился, как говорят в цирке, «на якоре» и ждал у моря погоды. Не было у него ни партнеров, ни аппаратуры. Присмотревшись ко мне, он предложил создать номер воздушного полета, конечно, подобрав кого-нибудь еще.

Это меня обрадовало. Ну как же! Воздушный полет! Романтика и классика цирка.

Я согласился. Быстро нашли партнеров — инструкторов физкультуры И. Судакова, С. Шпагина, А. Мячина; четвертым был хозяин обувного магазина в Оренбурге В. Галаган. Репетировали мы в цирке Кудрявцева — нам разрешили тренироваться только час в день, с шести до семи утра.

Номер сделали быстро, работая порой с излишней смелостью, рискуя жизнью, и начали выступать под псевдонимом Альби.

Неожиданно для себя я довольно скоро превратился в заправского вольтижёа. И дней через пятнадцать после начала репетиций уже крутил полтора сальто в ноги. Нет слов, чтобы рассказать, какой я ходил гордый и важный. Гуляя по улицам, с виду обыкновенный, как все, я втайне взывал к каждому встречному: «Посмотрите, неужели вы не чувствуете, вот идет настоящий воздушный гимнаст, вольтижёр, он крутит полтора сальто в ноги и парит над сеткой, как орел». И хотя никто из прохожих этого не замечал, афиши, расклеенные по городу, вроде таких: «Люди-птицы», «Рожденным ползать — летать не суждено» — еще больше наполняли меня гордостью.

Раньше директора цирков требовали от артистов показать в последние дни гастролей что-нибудь необычайное, конечно в соответствии со способностями исполнителей и стилем номеров. Реклама в таких случаях не отличалась скромностью. Например, в городе Лысове была выпущена афиша: