Чтение онлайн

– Он… у него есть имя? – Потап кивает на ребёнка.

– Есть, – отвечает она сухо. – Я назвала его Кириллом. В честь деда.

– Кирилл, – он повторяет, пробуя имя на вкус. – Хорошее имя. Сильное.

– Я не спрашивала твоего мнения, – отрезает Алиса, но в её голосе уже нет прежней жёсткости – только усталость.

– Знаю, – он опускает голову, мнёт пальцами край куртки. – Я хотел попросить… дать ему мою фамилию.

Алиса замирает.

– Медведев, – она произносит это вслух и ее голос дрожит. – Кирилл Медведев. Ты думаешь, ты заслужил?

– Алиса, – он сжимает кулаки, чувствуя, как когти впиваются в ладони. – Я хочу быть рядом. Я хочу…

– Что ты хочешь? – перебивает она. – Ты хочешь быть отцом? Или ты хочешь меня вернуть?

– А если я хочу и то, и другое?

– Тогда тебе придётся очень постараться. Я готова дать тебе такой шанс. Но при трёх условиях.

– Каких? – Потап чувствует, как внутри медведь замирает.

– Первое, – она загибает палец. – Ты прекращаешь спать со всеми бабами. С Зиной, с Жанной, с Катюхой, с кем там ещё. Абсолютно со всеми. Ты мне не муж, но я не позволю, чтобы мой сын рос с отцом, который таскает каждую юбку.

Потап сжимает челюсть. Он хочет сказать, что это не её дело, но понимает – она права.

– Хорошо, – выдавливает он. – Дальше.

– Второе, – она загибает второй палец. – Ты сдаёшь анализы на ЗППП. Все. Оборотни болеют не только человеческими болезнями. Я должна знать, что ты чист, если ты будешь прикасаться к ребёнку.

– Я чист, – рычит Потап.

– Ты не знаешь этого наверняка, – парирует Алиса. – Анализы покажут. Сделаешь – хорошо. Не сделаешь – не видать тебе сына.

– Хорошо. Что ещё?

– Третье, – она загибает третий палец, и Потап замечает, как дрожит её рука. – Ты проходишь курс психотерапии. У оборотня-психолога. Не у человека, а у того, кто понимает нашу природу.

Потап усмехается. Психотерапия. Он, Потап, – к психологу?

– А что мне делать? – он смотрит на неё, и в его глазах – не насмешка, а растерянность. – Ты предлагаешь мне лечиться?

– Я предлагаю тебе подумать о сыне! – она повышает голос, и на них оглядываются прохожие. – Ты думаешь, я не вижу, какой ты? Ты взрываешься из-за ерунды, ты не умеешь говорить, ты не умеешь слушать! Ты… ты меня до слёз доводил, а потом трахал, и тебе было всё равно!

Потап молчит. Он не может сказать, что она не права.

– А если ты так же будешь с ним? – она сжимает ручку коляски, и её пальцы белеют. – Если он заплачет, а ты зарычишь? Если он не поймёт, а ты ударишь? Я не хочу, чтобы он вырос таким, как ты, Потап.

– Я его не трону, – выдавливает он.

– Ты уже тронул! – она вытирает щёку тыльной стороной ладони, но слёзы всё равно текут. – Ты его даже не видел, а уже тронул. Своей злостью, своей несдержанностью, своим нежеланием меняться. Он маленький, он не понимает, но он чувствует. Он чувствует, что я боюсь.

Она замолкает, пытается успокоиться, но её плечи дрожат.

Потап смотрит на неё – на её мокрое лицо, на её дрожащие губы, – и понимает, что она не требует, она умоляет. И впервые в жизни он не знает, что ответить. Он просто кивает и отворачивается, чтобы она не видела его глаз.

– Я подумаю, – говорит он наконец. – Это не те решения, которые принимают за минуту.

– Думай, – она уже собирается уходить. – Но учти: пока ты думаешь, сын растёт. А ты его не видишь.

– Алиса, – он встаёт, хочет схватить её за руку, но она отступает. – Я правда хочу попробовать. Дай мне время.

Она уходит, катя коляску впереди себя, и Потап остаётся один. Он смотрит ей вслед, чувствуя, как боль в шее пульсирует – остро, требовательно. Она права. Он должен измениться. Не ради неё – ради сына. Но сможет ли? Он не знает. Он садится в машину и уезжает обратно в Питер – без ответа, без обещаний, только с пустотой внутри и тремя условиями, которые переворачивают его жизнь с ног на голову.

Ночь. Потап сидит на кухне в своей пустой квартире, и перед ним – три пустые банки из-под малинового варенья. Он съел их за вечер, одну за другой, даже не закусывая, не запивая, просто черпал ложкой и отправлял в рот, давился, морщился от косточек, но продолжал. Магазинное пахло не так – химией, сахаром, но он закрывал глаза и представлял, что это она варила, она угощала, она стояла у плиты в его футболке и улыбалась. Он вылизывает последнюю банку, ставит её в ряд с другими и смотрит на них. Семь банок за три дня. Сахар в крови зашкаливает, но ему плевать. Ему плевать на всё, кроме одного – жёлтых глаз ребёнка, которые смотрят на него из темноты, когда он закрывает веки.

Он не спит. Он пытается, ложится в кровать, отключает свет, но стоит закрыть глаза, как перед внутренним взором всплывает лицо сына – крошечное, с пухлыми щеками, с ямочкой на подбородке. Мальчик смотрит на него, не мигая, и в его глазах – не страх, не любопытство, а что-то другое, взрослое, требовательное: «Ты мой отец. Будь им». Потап вскакивает, ходит по квартире, пьёт воду из-под крана, давится ею и чувствует, как внутри медведь воет – тоскливо, протяжно, безнадёжно. Он подходит к окну, смотрит на ночной город и шепчет в темноту: «Я должен вернуть их. Должен».

Утром по пути на работу он впервые за долгое время не садится в джип, а идет пешком через маленький сквер с песочницей, где мамы сидят на лавочках и пьют кофе, а дети возятся в песке. Он садится на скамейку, накидывает капюшон, чтобы не узнали, и смотрит. Мальчик лет трёх, пухлый, в синей курточке, строит башню из ведёрок. Он ломает её, плачет, потом смеётся. Девочка в розовом комбинезоне качается на качели, и её косички летят в разные стороны. Маленький, совсем маленький, лежит в коляске и сосёт пустышку. Потап смотрит на них, и внутри медведь разрывает его на части. У них есть отцы, которые не спят по ночам, которые меняют подгузники, которые не едят малиновое варенье банками. А его сын там, в Великом Новгороде, без него. Спит в своей кроватке, и его пахнет молоком и мёдом, и он никогда не узнает отца, если Потап не начнёт действовать.

Солнце поднимается выше, теплеет, дети сменяются другими детьми, мамы – другими мамами. Потап не двигается. Он смотрит, и в его голове прокручиваются слова Алисы: «Ты даже не знаешь, на что соглашаешься». Теперь знает. Он согласен на всё. На анализы, на психотерапию, на отказ от баб, на унижение, на боль. Он согласен стать другим, если это поможет ему быть рядом с сыном. Он достаёт телефон, находит её номер. Он набирает, и в трубке раздаётся механическое: «Абонент временно недоступен». Он не сбрасывает. Он говорит, зная, что она не ответит, но надеясь, что она прослушает запись:

– Алиса, это я. Я не могу без сына. Я еду к вам. Мне насрать на твои проверки – я всё сделаю. И анализы сдам, и к психологу пойду, и баб не буду трахать. Только скажи, когда можно приехать. Я… я не знаю, как это делать. Но я научусь. Я обещаю.

Он сбрасывает, смотрит на экран и чувствует, как внутри медведь затихает. Не успокаивается, а замирает в напряжении, как перед прыжком. Потап набирает номер той клиники, какую иногда советовал пациентам-оборотням, поступившим к нему после аварии. Ему назначают прием через неделю.