Чтение онлайн

Рассмеялся и Михаил.

— Антон убьет! — сквозь смех говорил он.

— Тут у нас один мужичонка живет в Моркиалах, — когда смех улегся, начал рассказывать Михаил. — Дураком его вроде не назовешь, но и умным тоже. Здоровый, как бык, а делать ну решительно ничего не может За что ни возьмется, — все валится из рук, лодырь несусветный. А хорошую жизнь любит. Все разговоры у него только о сладкой еде. Всю жизнь дурака валяет. Ему бы поменьше поработать, а побольше получить. Ну, и живет, конечно, соответственно. За лень не запишут трудодень. На целину ездил. Думал, там деньги прямо лопатой загребай, а оказывается, и там их зарабатывать надо. Вернулся. Говорит, климат неподходящий — ветра. Поставили его у нас на ферме сторожем. На другую работу Елфим неспособен. Думали, что уж здесь-то он справится. Но не тут-то было. Оказалось, что Елфим и на эту работу не годен: труслив больно, как заяц.

В ту осень овцеферма у нас на хуторе размещалась там, за Антоновым двором, около леса. Ее и сейчас на лето-то сюда к нам переводят: пастбища у нас хорошие. В Моркиалах овцы только зимуют. Вот Елфима и назначили ее сторожить. Пришел он на хутор к нам еще засветло и все ходил вокруг фермы с ружьем на плече, как солдат на посту, хотя ни ружья, ни самого Елфима тут не требовалось: не от кого сторожить-то. Пока было светло, Елфим исправно нес службу, а как стемнело — забоялся, а ближе к полуночи и совсем струсил. Снял с телеги плетеный короб, положил его на землю вверх дном и забрался под него. Лежит Елфим ни жив ни мертв, проклинает свою новую должность и утра ждет. Другой бы на его месте спал себе преспокойно, а Елфиму не спится. Смотрит он в щели, не крадется ли ненароком нечистая сила, и чудится Елфиму, что кто-то ходит вокруг овчарни. От трусости, нет ли, только явственно слышит, что ходит. Тут луна вышла из-за тучек, посветлело, и видит Елфим: в самом деле, крадутся к овчарне два здоровенных волка. Вспомнил он про свое ружье, а его, как на грех, и нету. Поставил где-то, а не вспомнит. Волки же совсем рядом, ходят вокруг прясла, того гляди в овчарню заберутся. Что делать? Думал Елфим, думал, даже лоб вспотел, волосы под шапкой дыбом встали, а придумать ничего не может. Ждал он чертей и ведьму, и даже самого лешего из леса — чего угодно, только не волков, поэтому и с ружьем так неосторожно обошелся: ведь нечистую силу, как известно, никакое ружье не берет. И тут вспомнил Елфим, что в десяти шагах от овчарни Антон живет. Вылезти же из корзины Елфим не решался, так в корзине и пополз на спасительный огонек.

А Антон, да и я вместе с ним в этот день на свадьбе в Моркиалах гуляли. Антон только что вернулся, еще пьяный, схватил ружье и — к овчарне.

— Где они?

— Да вон ходят!

Волки и в самом деле все еще блуждали там. Был бы Антон трезвый, может, и сообразил бы, как это такие осторожные звери будут стоять и ждать их и откуда тут вообще волкам взяться. Но Антон был пьян, а Елфим в этих вещах вообще не разбирался, как и во всем другом. Антон ударил. Один волк перевернулся и задрыгал ногами. Второй было шарахнулся в сторону, но тут же успокоился и, как ни в чем не бывало, уставился на охотников. Антон тут же и его свалил.

Антону волки попались первый раз за всю жизнь, поэтому он и обрадовался удаче, как ребенок новой игрушке. А когда подбежали к волкам-то, — глядь, а это козы! И откуда их только черт принес! У нас ни в одном марийском селе этой скотины нет. Держат коз в татарских селах, любят они эту скотину, а до самого ближнего татарского села Сантимир от нас верст двадцать — непостижимо, как это они могли забрести к нам.

Антон, когда пришел в себя, отлаял Елфима на чем свет стоит и велел ему самому распутываться с этим делом. Елфим же перепугался еще больше Антона. Как только тот ушел досыпать, Елфим взял этих коз и сволок Антону на двор, а сам в Моркиал убежал. А утром нашелся хозяин — погонщик из татарского колхоза. Гнал он гурт на станцию Помары, а две козы по дороге отбились да и пришли ночью к нашей овчарне. Не знаю, чем бы все это кончилось. Пришлось бы Антону с Елфимом, конечно, платить, только председатель у нас добрый мужик. Узнал он утром всю эту историю, коз велел освежевать и трактористам на стан отвезти, а погонщику из колхозного стада двух барашков дал. Так все и кончилось.

Невдалеке от нас снова прокричал филин. Иван стал на колени и, сложив рупором ладони, протяжно, подражая филину, прокричал:

— Кы-ы-ыш, дьявол!

— Так он тебя и послушает! — заметил Михаил.

Из леса потянуло холодом. От бессонной ночи и нервного волнения перед предстоящей охотой мелкая дрожь пробежала по всему телу. В костре прогорело, и я потянулся за хворостом.

— Пожалуй, хватит огня, — сказал Дмитрий Николаевич, — за полночь уже, пора и расходиться. Глухарь, он рано начинает.

— Да, время подоспело, — согласился Михаил. Последний раз мы покурили перед охотой и стали собираться, подтягивать патронташи, крепить сумки, чтобы во время скрадывания ничто не брякнуло, не стукнулось о дерево и не выдало осторожной птице приближения охотника. Дмитрий Николаевич запрятывал под еловый лапник лосиный рог.

— Да оставь так, кто сюда придет! — советовал Михаил.

— Ну как знать! — недоверчиво покосился на него Дмитрий Николаевич. — Подальше положишь — поближе возьмешь. Так старые-то люди говорят!

Еще не дрогнуло на востоке небо, когда мы неслышно разошлись каждый в свою сторону.

Вначале я то и дело натыкался впотьмах на разные кусты и валежник, но глаза постепенно привыкли, и я стал кое-что различать в темноте и обходить опасные места.

Некоторое время мы шли вместе с Иваном, и я слышал справа от себя метрах в двадцати похрустывание веток под его ногами. Но вскоре хруст стих, и как я ни пытался, ничего больше не слышал: или же он встал и прислушивался к лесу, или ушел далеко в сторону.

Я решил, что, пожалуй, достаточно углубился в сосновый остров, встал, прислонившись к стволу толстой старой ели, и стал прислушиваться, не запоет ли где глухарь. Но кругом было тихо. Только изредка по верхушкам деревьев пробегал легкий ветерок, и снова все замирало. Как-то незаметно посерело небо. Начинало светать. На востоке показалась бледная, еле заметная заря.

Глухари не пели. Постояв еще с полчаса, я стал пробираться дальше в сторону мохового болота. Небо уже посветлело настолько, что в лесу стало хорошо видно деревья и даже подлесок — мелкий кустарник бересклета и волчьей ягоды. Я уже терял надежду увидеть или услышать в это утро глухаря и шел, задумавшись о чем-то совершенно постороннем, как вдруг неожиданно услышал глухариный скрежет. Мне показалось, что я уже минут пять слышу «го и только сейчас вдруг догадался, что это и есть как раз то, чего я жду. Пел он далеко, пожалуй, очень далеко, и металлический скрежет его жесткого клюва еле доносился сюда. Но и этот далекий скрежет, словно живительный напиток, сразу же вселил в меня силу. Сердце наполнилось радостью, сознанием того, что ночь проведена у костра недаром. Я быстро снял с плеча ружье, еще раз проверил патроны в стволах и, выждав, когда птица после небольшого перерыва запоет вновь, поскакал к ней. Но радость и волнения были напрасны. Не успел я сделать и десяток скачков, как там, где пел глухарь, глухо прогремел выстрел и оборвал песню. Мне ничего больше не оставалось делать, как отправиться в другую сторону. Но сколько я ни бродил, глухариного такого заманчивого «тэке, тэке, кочерга, кочерга» больше не услышал.

А в лесу, между тем, уже совсем рассветало. Ярко выгорала огромная, в полнеба, малиновая заря, и вот-вот из этого горнила должно было выкатиться солнце. Я шел бесцельно, сам не зная куда и зачем. Надо мной, квохча, быстро пролетела глухарка, но я почти не заметил ее. Не слышалось больше выстрелов и моих товарищей. Или же они ушли слишком далеко, или же им, как и мне, не повезло. Я сел на пенек и закурил. Лес проснулся. Где-то, видимо, на моховом болоте, где мы с Иваном недавно неудачно подманивали рябчиков, булкали тетерева, оттуда же доносилось и блеяние бекасов, голоса токующих турухтанов.

Зазвенели зяблики, синицы всех мастей и калибров — московки, гренадерки, гаечки, большие синицы; пели дрозды, пеночки, крапивницы, зорянки, малиновки — обычный весенний утренний хор. И тут среди этих хорошо знакомых мне звуков я уловил совершенно неизвестную мелодию, похожую и на песнь дрозда, и на какое-то пыхтение или урчание, только нежное-нежное, что-то малиново-бархатное. Такого пения в наших лесах я еще ни разу не слышал: ни весной, ни летом, ни осенью. Пел кто-то совершенно мне неизвестный. Может, ослышался? Нет! Песнь не замирала и хорошо выделялась среди обычных звуков весеннего утра. Какая-то неизвестная мне птица пела на земле, вон за тем кустом, метрах в пяти от меня. Может, какая-нибудь северянка, пролетая с юга к себе на родину, решила денек тут передохнуть и запела. Вряд ли. Ведь почти все птицы, насколько я знаю, обычно делают эти перелеты стаей, а не в одиночку. За кустом же пела одна.

Я тихонько приподнялся — не видно. Неслышно сделал шаг, потом другой и обмер от удивления. На крошечной полянке за кустиком бересклета или волчьего лыка сидели бок о бок и носик к носику два ежа и… пели. Первый раз в жизни мне пришлось услышать песню этих угрюмых ночных зверьков, лесных санитаров, да такую милую и нежную, что кто бы мне ни говорил, что по веснам ежи поют, и именно так, — ни за что бы не поверил! А ежи пели, уткнув носик в носик, словно целуясь, у меня на глазах. Незатейливая, но очень нежная песенка их напоминала то звучное прищелкивание, то какую-то барабанную дробь, и казалось, что где-то далеко-далеко бежит паровоз, — все это было в песне ежей, Сколько бы еще пели ежи, не знаю, но тут я неловко переступил с ноги на ногу, хрустнула ветка под тяжелым охотничьим сапогом, и зверьки, словно застигнутые на чем-то очень стыдном, враз кинулись в разные стороны. Один еж, отбежав немного, свернулся в клубок, другой — скрылся в кустах бересклета.