Чтение онлайн

У печки Тимур точил на обломке камня кинжал.

Клочков писал письмо. Он даже не оглянулся на вошедшего Романцова. Через минуту подал письмо Романцову.

С надеждой и ожиданием смотрел на Романцова Клочков. Сергей пожалел, что ему не сорок лет, как Шостаку, что он не умеет говорить так задушевно и просто, как Шостак.

Но может быть, и не надо было ничего говорить?

Он обнял Клочкова.

— Я хочу, — сказал Клочков, — чтобы все забыли после этого поиска, что я вор! А если кто напомнит — глотку перерву!

Тимур точил кинжал, пробовал лезвие на ноготь и радовался, как ребенок, которому сказали, что завтра праздник.

Романцов осторожно выполз на бруствер финской траншеи.

Внезапно всплыла перед ним в ночной мгле четвертая, дополнительная линия проволочных заграждений. Он увидел висящий на «колючке» фугас. Осторожно вытащив ножницы, он перерезал проволоку и бережно опустил фугас на землю.

Он слышал дыхание финского часового.

Тлеющий окурок, очертив в темноте огненную дугу, упал на руку лежащего рядом Тимура. Баймагомбетов прижал его ладонью, морщась от боли, потушил.

Позади лежал Клочков.

К мокрой одежде Романцова прилипла земля. Он чувствовал, как озноб колючей волной растекается по телу. Финский часовой кашлянул за бруствером. Он ничего не видел, ничего не слышал. Здесь было спокойное место. Финн дремал.

Романцов прыгнул с бруствера на часового. Они катались по траншее. Фашист стонал и скрещивал пальцы на горле Романцова.

Тяжелый, как топор, кулак Клочкова опустился на голову финна. Клочков стоял взъерошенный, дикий, грязный, в расстегнутой черной рубахе.

— Не крикнул! — прошептал Романцов, приподнимаясь.

— Испугался, — сказал так же тихо Клочков, вбивая в рот финна кляп.

Тимур подал веревку.

В этот момент позади раздался полный ужаса вопль. Финский солдат бесшумно подполз к траншее и увидел разведчиков.

Пожалуй, он не увидел, а, скорее, почуял, как собака по запаху, что это чужие.

И его протяжный, стонущий вопль услышали все часовые. Ракеты огненными бичами хлестнули по небу.

— Веди! — крикнул Романцов Клочкову. — Веди пленного! К ручью!

Прыгнув, Тимур с гортанным захлебывающимся криком вонзил кинжал в грудь вскинувшего автомат солдата. Он не смог вытащить кинжал обратно.

— Веди! — повторил Романцов, содрогаясь от бешенства.

Он нагнулся и, напрягая все мускулы, вместе с Клочковым схватил, выбросил пленного из траншеи.

И мрак поглотил Клочкова.

В блиндаже кричали и топали финны. Ждать, когда они выскочат? Романцов метнулся к дверям, пнул их ногой, швырнул противотанковую гранату в толпу оцепеневших при его появлении финских солдат.

Страшная судорога взрыва вздыбила блиндаж. Романцова оглушило, засыпало глиной, обломок бревна ударил по плечу. Он упал. Он бы не поднялся и погиб, но Тимур оттащил его в траншею. Бормоча какие-то слова, плача то ли от страха, то ли от усталости, он помог Романцову выбраться на бруствер.

Финские пулеметы гремели. Шквал трассирующих пуль, завывая, мчался над лощиной, над бушующим ручьем.

Бегущий Романцов чувствовал, что горячий воздух бурлил над его головой. Однако в лощину пули не падали. Романцов не ошибся: финские пулеметы кинжального действия не простреливали овраг.

Он нашел Клочкова на берегу.

Стоя на коленях, Клочков черпал пилоткой и плескал холодную воду в лицо финна.

— К-как мы его п-перетащим? — спросил он, заикаясь от злости. Он в кровь искусал губы, но ничего не мог придумать.

— Умер?! — воскликнул Романцов.

— Дышит! Как боров толстый. А ведь в воду его не потащишь. Утонет! Или волна захлестнет!

С минуту Романцов бесновался. Он не думал раньше о том, как перетащит пленного через ручей.

Он наивно предполагал, что тот сам войдет в стремнину и, держась за веревку, переплывет на наш берег. Все пропало!

В это время он услышал сиплый голос Молибоги. Тот, ползая на четвереньках по противоположному берегу, кричал:

— К бревну привяжите! К бревну!

Грохот пулеметов, оглушительные раскаты взрывов финских мин на гребне лощины заглушали его слова. А громко кричать Молибога не осмеливался. Он хрипел, давился словами, фырчал:

— Бревно эвон где… Привяжите, товарищ сержант, и плывите! Одна минута! Захлебнется — откачаем! Бревно…

Неизвестно, как понял его Романцов. Он так устал, что едва держался на ногах. Взявшись за бревно, он почувствовал, что сейчас упадет. К нему подбежали Клочков и Тимур.

Ротный писарь с благоговейным выражением лица подул на перо, осторожно обмакнул его в чернила и вывел крупными буквами в наградном листе: «Романцов Сергей Сергеевич».

— Ну вот и отличился Романцов Сергей Сергеевич! — сказал Шостак старшему лейтенанту Лысенко.

— Награды есть? — спросил писарь.

Романцов глубоко вобрал воздух в легкие.

— Да, — быстро сказал он. — Два ордена Красной Звезды и медаль «За отвагу».

— Подожди, — медленно произнес Шостак и зачем-то взял писаря за кисть руки. — Пойдем, Романцов!

Долго они сидели в лесу. Слушая объяснения Романцова, капитан устало думал: «Мальчик! Умница, смелый, а все же мальчик… И тщеславие-то мальчишеское! Ну как же, знаменитый снайпер, а ротой в бою командовать не сумел. Жаль, что я не знал об этом раньше… Надо бы отучить его от одиночества, от привычки таить боль в себе».

Бросив окурок, он тотчас закурил другую папиросу.

«Если бы каждый офицер так строго судил себя за неудачи! И ордена снял… совсем по-детски… Впрочем, этим он и дорог мне!»

— Товарищ капитан, — боязливо сказал Романцов, — а если на миг вообразить, что Курослепов жив, простил бы он меня? Теперь простил бы?

— Думаю, он давно бы простил тебя.

Романцова перевели в полковую разведку.

Старший лейтенант Лысенко оправился от ранения и вернулся в строй. Он взял к себе Романцова и его солдат — Баймагомбетова и Клочкова.