Тогда я еще не знал!
Шрифт:
Темнота была не похожа на потерю сознания, а скорее на переключатель. Тумблер щёлк. И я резко распахнул веки, крича: «Ааааа». Увидев Сюзен, сидевшую с нами как ни в чём не бывало, я отполз назад, и практически сразу же упёрся в стену, ударившись о неё затылком.
– Ты что, дятел? – усмехнулся Марк и все засмеялись, будто не было этих страшных историй, не было этой… поварихи.
Сьюзен и Мара уже рассказывали весёлые истории из своей молодости, легко переключая детское внимание. Я осмотрелся. Всё было, как и прежде. Разве что ветер за окном стих.
Я навсегда запомнил хруст костей её пальцев и выпученные глаза.
– Ну что, заглянем завтра в столовую? – мы вышли на улицу, и я задал этот вопрос не потому что хотел, а потому что хотел проверить, насколько они верят в эти детские страшилки.
– Конечно, завтра же завтрак, – сказал Луи и засмеялся, Марк подхватил его.
– Очень смешно, умник, ты же понял, что мы про старое здание, – поддержала меня Джейн, – не знаю, а стоит ли? Какая-то бредовая история, тебе не кажется? Как повариха могла остаться на кухне одна, когда время готовить обед? – я не подумал об этом. Джейн всегда была очень умна особенно для 15 лет, особенно, на фоне тех двух дятлов. И для этого ей не нужно было знать значение слов «поприще» или «темечко».
– Вон Роджерс идёт, – шепнул Луи, – задержите дыхание, ребята, мы погружаемся в пучину перегара. 3…2…1…
Если ты видишь то, чего не видят большинство – это не значит, что ты спятил, хотя мне начало казаться именно это. Как сейчас помню, насколько сильно меня обижало легкомыслие Марка и Луи. Я не считал их за друзей, но всё же мы вместе взялись за это дело, а они так быстро переключались на забавные истории поварих о неудачных свиданиях. Луи больше не искал в фрикадельках записку «отравлена», а мозг Марка кажется и вовсе периодически выключался, особенно во время жевания. Почему даже Джейн не видела сегодня того, что видел я? Чувство одиночество охватывало меня больше и больше. Тогда они ещё не знали, что ответят за своё равнодушие.
Может, это и правда всё фантазии? Парейдолия – как говорил мой психотерапевт. Я сидел на своей койке в пижаме и рассматривал комнату. В тёмное окно смотреть не хотелось, ведь там обязательно можно было кого-нибудь увидеть. Парни уже крепко спали, Рыжий сопел в такт новой разученной мелодии. Я вдруг подумал, что я ни разу не перекинулся с ним и словом. В дорогой лагерь ребята привозили не только чемодан вещей, а ещё и волокли с собой сумку. Мои же поношенные кеды, трико и пару футболок уместились в маленький мешок. У Рыжего я не видел даже пакета. Но его одежда выглядела аккуратно, хоть и ещё более бедно, чем моя. Может, поэтому он всегда один? Я превосходил всех по силе, со мной дружила красотка Джейн, меня бы просто не смели игнорировать, а вот его… у него даже не было пары в столовую.
Рыжий, кстати, был блондином. Рыжий – фамилия, я слышал, как он рассказывал об этом Роджерсу, но тому как всегда не было дела. Сейчас я чувствовал себя Рыжим и, может, поэтому проникся жалостью к нему. Уверен, никто даже не думал: не обидно ли, когда тебя все называют по фамилии?
– Рыжий! – я хотел подойти к его койке, уже свесил ноги, но всмотрелся в бездонную темноту на полу и подтянул ноги обратно под одеяло. Решил просто подвинутся ближе изголовью его кровати, которое находилось у моих ног, – Рыжий! – Блондин поднял голову и под лунным светом его голова казалась ещё белее, – эй, Рыжий, ты умеешь подтягиваться? – Он непонимающе помотал головой, – а отжиматься? Да что ты молчишь?!
Рыжий завожкался в темноте, и я напрягся, ожидая, что он тоже начнёт есть свои пальцы. К счастью, вместо мерзкого чмоканья послышалось чирканье ручки по листку бумаги. Блондин протянул мне тетрадь, на которой в лунном свете я прочёл: «я не умею говорить». Я почувствовал себя последним идиотом, кретином, придурком.
– Блин, Рыжий, прости, – хорошо, что в темноте он не видел моих глаз. Мне было слишком стыдно, – ты хорошо меня слышишь? – зачем-то я показал на уши и выговорил слова более отчётливо, обводя губами каждую букву. В темноте. Он кивнул, а я почувствовал себя ещё большим бараном. – Как твоё имя, Рыжий?
– «Алан»
– Рыжий…ой… то есть, Алан, а зачем ты ходишь на вокал? Ты же не поёшь или это как-то… эээ… возможно?
– «Я хожу слушать».
В темноте его лицо искажалось, глаза меняли форму, то удлиняясь, то сужаясь, лицо сливалось со стеной. И иногда мне было страшно, его молчание пугало ещё больше, но в этот раз я держал кошмар под контролем. «Если всё это в моей голове, то я решаю, страшно это или нет», – думал я. Наивный.
– «У меня отличный слух, я слышал, что вы втроём обсуждали. Я ведь езжу в этот лагерь уже много лет на все смены».
– На все смены? Зачем?
– «Летом родители уезжают в путешествия, а я здесь. Иногда бабушка приезжает, может, раз в смену. Я сам решил, что не хочу проводить с ней всё лето. Не люблю деревню из-за аллергии на цветы, а цветы там растут на всех огородах, понимаешь?» – я кивнул, – «что ты хотел? Зачем разбудил меня?»
– Хотел научить тебя подтягиваться, – в том возрасте я умел заводить друзей только так. Алан улыбнулся в ответ. Тогда я ещё не знал, что Рыжый хранит истории, от которых содрогнётся и ваша душа.
Разговор с ним отвлёк меня от страха. Алан показался мне очень добрым парнем. Так бывает, поговоришь с хорошим человеком с сам чувствуешь себя лучше. Я даже, наконец, осмелился слезть с кровати и пойти в туалет. А возвращаясь обратно мой взгляд случайно упал на его тумбу, там стоял пустой контейнер от бисквитного торта, весь перемазанный кремом внутри. Я выкинул контейнер, достал из своей тумбы чипсы, привезённые родителями Джейн и положил их Алану на кровать, тот уже заснул.
Ещё бы мгновение и я бы уже уснул и, может череда ужасных событий бы не запустилась, но всё же желание отомстить за Рыжего застелило мне глаза. Я подошёл к койке сладко спящего Луи и вгляделся в его лицо: впалые щёки, торчащая из-под одеяла тоненькая шейка. Жалкий, ведь даже Джейн обогнала его на две головы.
– Ты украл у немого торт, а я украду у тебя зрение, – схватив с тумбы его очки, я вышел в коридор, бросил на пол и наступил на них. Хруст. Трещина пошла по толстой линзе. Я не хотел сломать очки полностью, иначе бы родители срочно привезли бедненькому сыншике новые. Нужно было лишь пустить мощную трещину, только на одной стороне, чтобы родители сказали: «малыш, потерпи до выходных». Это, знаете ли, ювелирная работа.
Как только первая микротрещина пошла по линзе Луи, раскол пошёл и по моей душе. Но этого тогда ещё я не знал.
В длинном обесточенном коридоре только моя фигура и тяжёлое дыхание мести. Пару минут назад я был переполнен ощущением сострадания и доброты, а теперь ненавистью и несправедливостью. И то и другое чувство отгоняло от меня страх. Казалось, я источаю столько энергии, что она закрывает меня, как щит. Заметая следы, осколки загнал под плинтуса, поднял очки и отнёс обратно на тумбу, а затем лёг в кровать.