Титаник: Обманувший бездну

“Океан не знает жалости. Но иногда даже он оказывается бессилен перед судьбой.”

…Море было чёрным и неподвижным, как расплавленное стекло. Холод уже давно перестал быть просто ощущением — он стал частью её самой. Роза лежала на деревянной двери, чувствуя, как каждый вдох даётся с трудом. Её тело онемело, но разум всё ещё цеплялся за реальность. Рука Джека всё ещё сжимала её пальцы. Сначала она подумала, что он просто спит. Ведь он так устал… Но время шло, а его хватка не слабела — она была слишком ровной, слишком…крепкой. Роза медленно повернула голову, чтобы взглянуть на него. Его лицо было белым, как мрамор. Губы синие. Глаза закрыты. На ресницах и бровях блестел иней. Ужас пришёл не сразу. Сначала — пустота. Глубокая, оглушающая. А потом — боль, такая острая, что перехватила дыхание.

— Джек… — прошептала она дрожащим, тихим, сиплым голосом. Слёзы замерзали на щеках, не успевая скатиться. — Джек… нет… пожалуйста…

Она поняла: всё это время он держался на поверхности только потому, что она не отпускала его руку. Его тело плавало рядом лишь благодаря ей. Он умер давно — возможно, ещё час назад — и продолжал охранять её даже после смерти. Роза всхлипнула, но звук получился слабым, почти неслышным.

— Я знаю… ты ушёл, — сказала она, глядя на его спокойное, прекрасное лицо. — Но я… я не могу уйти за тобой. Не сейчас. Я пообещала тебе, что не сдамся…и выживу.

Она собрала остатки сил и поднесла его ледяную руку с кольцом железного наручника на запястье к своим губам. Поцеловала — нежно, с бесконечной любовью и отчаянием. Кожа его была, как лёд.

— Я выживу, Джек. Слышишь? Я буду бороться. Я буду жить… ради тебя. Я не дам этому океану забрать и меня. Я обещаю. Я стану той, кем ты хотел меня видеть. Свободной. Я буду жить полной жизнью… за нас обоих. Её голос дрожал, но в нём появилась стальная нота. Она держала его руку ещё несколько долгих секунд, словно прощаясь. Потом, с огромным усилием, разжала пальцы. Тело Джека медленно отплыло от двери. Оно повернулось, словно в последний раз посмотрело на неё, и начало погружаться. Чёрная вода приняла его нежно, почти ласково. Роза смотрела, не отрываясь, пока он не исчез в бездонной тьме. Последнее, что она увидела — его рука, всё ещё протянутая к ней и как ей показалось слабая, голубая вспышка света откуда-то из глубины, но она списала это на разыгравшееся воображение, не доверяя уже своим глазам. Внутри неё что-то надломилось. Но одновременно — что-то родилось. Теперь она была одна. Роза медленно, словно каменея, повернула голову по сторонам. Ничего. Только бескрайняя гладь, усыпанная телами. Десятки, сотни тел в спасательных жилетах, застывших в странных, нелепых позах. Они напоминали ей кукол — больших фарфоровых кукол, которых мать когда-то собирала в гостиной. Только лица этих кукол были чёрными от холода, а волосы смерзлись в сосульки. Над водой стоял тихий, леденящий душу звук. Не крик, не плачь. Это был стон — бесконечный, многослойный хор умирающих, который постепенно затихал, превращаясь в шёпот, а потом и вовсе в ничто. Роза закрыла глаза. Веки слипались, как если бы кто-то пришивал их тонкими ледяными иглами. Ей хотелось спать. Так сильно, как никогда в жизни. Спать и не просыпаться. Прислониться щекой к дереву, позволить воде подняться выше, укутать её всю, как тёплым одеялом…Нет! Она резко открыла глаза и привстала. Роза замерла. Потом медленно, со странным оцепенением посмотрела на свою пустую ладонь. Вдалеке что-то мелькнуло. Маленький огонёк. Фонарь. И ещё один. И ещё. Они двигались зигзагами, то приближаясь, то отдаляясь, и Роза сначала приняла их за галлюцинации — взгляд уже подводил её, двоился, выхватывал из темноты лица тех, кого не могло быть рядом. Но огни были настоящими. Лодка. Четырнадцатая шлюпка. Пятый офицер с утонувшего корабля “Титаник" Гарольд Лоу вернулся сам. Он собрал добровольцев, взял фонари, вёсла и пошёл назад — на поиски живых среди мёртвых.

— Я здесь! — Роза попыталась крикнуть, но из горла вырвался лишь сиплый, каркающий звук. Голос отказал. Лёд сковал связки. Лодка приближалась медленно, останавливаясь у каждого тела. Гребцы свешивались через борт, щупали пульс, светили в лица. Иногда они кого-то поднимали. Чаще — отпускали. Один раз один из матросов заплакал — коротко, по-мужски сдавленно — когда перевернул тело молодой женщины с младенцем на груди. Роза видела, как он отвернулся и долго смотрел в воду, прежде чем взять вёсла снова. Они были ярдах в двадцати от неё, когда луч фонаря скользнул по двери. Роза увидела белое пятно — своё лицо — и замерла. Надо было звать. Надо было шевелиться. Но тело не слушалось. Казалось, кто-то приковал её к этой проклятой двери цепями.

— Ещё один! — крикнул кто-то с лодки. — Слева по борту!

Но они смотрели не на неё. Лодка повернула не дойдя до неё совсем немного и медленно начала удаляться, видно решив, что здесь живых уже нет. Роза в ужасе смотрела, как тает её последняя надежда спастись и она ничего не могла сделать, тело не слушалось, а её тихий крик “Вернитесь!" Слышали разве, что плавающие рядом мертвецы каким уже было всё равно на неё. Но она решила не сдаваться, недалеко с дверью на которой она лежала в воде покачивалось тело мужчины в жилете, на его шее висел маленький, блестящий свисток в какой он перед этим пытался свистеть надеясь, что спасательные шлюпки вернуться и спасут, но так и не дождался. Она не думала. Не взвешивала. Просто поднялась на колени и неуклюже свалилась в воду. Ледяная игла пронзила всё тело разом. Роза закричала, но крик утонул в солёной воде. Она отчаянно забила руками, дыша ртом, хватая воздух кусками, и поплыла к мертвецу. Два гребка. Три. Её пальцы вцепились в его плечо, скользкое от замёрзшей ткани. Она рванула свисток — ремешок не поддавался. Тогда она ухватилась за него онемевшими губами и начала изо всех сил дуть в него. Сначала свист был едва слышен, но она не сдавалась и продолжала в него дуть, вкладывая последние силы и он начал издавать звук тонкий, пронзительный, нечеловеческий. Так кричат чайки, когда над ними заносят нож. Так воет ветер в щелях тонущего корабля. Так плачет сама смерть. Гарольд Лоу резко повернулся на звук и направил в ту сторону луч своего фонаря, естественно сразу ничего не увидел, но понял, что где-то рядом живой человек и тут же дал команду разворачиваться. А Роза всё свистела и свистела в свисток словно боялась, что если она перестанет, то спасательная шлюпка исчезнет. Вёсла взбили пену. Сильные руки схватили её под мышки и перекинули через борт. Роза рухнула на дно шлюпки, на чьи-то ноги, и её сразу накрыли несколькими одеялами — грубыми, пахнущими шерстью и камфорой. Кто-то тёр ей руки, кто-то расстёгивал промёрзшую кофту, бормоча: “Жива, жива, слава Богу…”А она смотрела в небо. На звёзды, которые всё ещё горели над ней, холодные и равнодушные. На место, где “Титаник” ушёл под воду и думала только об одном: “Я выжила. Ты слышишь, Джек? Я выжила ради тебя, как обещала“. Она не знала, сколько они проплавали в темноте. Ей казалось — вечность. Лодка медленно ползала меж тел, покачиваясь на волнах, и тихие голоса матросов отсчитывали живых: “Двое здесь… Ни одного здесь… Ещё здесь, женщина… Всего они подняли ещё пятерых. А потом на востоке появилась бледная полоска рассвета, и кто-то из гребцов вдруг вскрикнул. Все обернулись. Из утренней дымки выплывал корабль. “Карпатия”. Маленький, почти игрушечный пароход по сравнению с тем, что утонул, но живой, тёплый, с огнями в иллюминаторах и трубами, из которых валил пар. Розу подняли на борт в числе первых. Её вели по палубе под руки, поддерживая, потому что ноги не слушались, а зубы выбивали такую дробь, что, казалось, вот-вот рассыплются. В лазарете её раздели, укутали в горячие простыни, влили в рот бренди. Она глотала обжигающую жидкость и плакала — молча, без звука, только слёзы текли по щекам и падали на подушку. Кто-то дал ей серое шерстяное одеяло, принесли юбку, которая болталась на бёдрах. Кто-то принёс сухари и чай. Она не помнила, как оделась, не помнила, как съела сухарь. Она помнила только, что всю ночь и весь следующий день боялась закрыть глаза. Потому что за веками её ждала чёрная вода. На борту она не осталась в лазарете первого класса. Кэл Хокли был, где-то здесь — она знала это. Поэтому, едва она смогла стоять самостоятельно, спустилась вниз, к третьему классу. Завёрнутая в серое одеяло, с обрезанными ножницами волосами, она стала невидимой. Когда Кэл прошёл мимо с офицером, выкрикивая её настоящее имя, Роза сидела согнувшись и накрывшись с головой одеялом, услышав оброненную фразу офицером: “Сэр, вряд ли вы её найдёте здесь в 3 классе”. Сердце билось тяжело. Она не боялась. Она просто не хотела возвращаться в прежнюю жизнь. Та жизнь умерла вместе с Джеком.

...Было раннее утро 18 апреля 1912 года. Роза стояла на палубе третьего класса, спрятавшись в толпе, и смотрела на серую громаду, которая росла на горизонте. Статуя Свободы. Медленная, величавая, с факелом, поднятым к небу. Кто-то рядом плакал. Кто-то молился. Кто-то, увидев статую, упал на колени и целовал грязную палубу. Роза сжала губы и прошептала:

— Здравствуй, Америка. Здравствуй, новая жизнь.

Она стояла у поручня, кутаясь в тонкое серое одеяло, которое ей выдали на корабле. Коротко остриженные волосы трепал сырой ветер. Статуя Свободы возвышалась впереди — огромная, зелёная, равнодушная. Она смотрела на неё и думала только об одном: “Я здесь, Джек. Я выполнила первое обещание.” Внутри неё зияла пустота. Каждый раз, когда она закрывала глаза, видела, как его тело медленно уходит в чёрную бездну. Боль была острой, почти физической. Но под ней, как слабый, но упрямый огонёк, теплилась решимость. Её рука скользнула в карман пальто, какое на неё надел Кэл перед тем, как она должна была сесть в лодку. Это движение было скорее рефлекторным, чем необходимостью, многие суют руку в карман просто, чтобы на несколько секунд сменить позу или скрыть своё волнение. Её пальцы нащупали продолговатый предмет и холод металла. Она извлекла это из недр кармана с удивлением рассматривая тяжёлый, голубой камень в оправе на цепочке. Это было то самое ожерелье какое Кэл подарил ей в честь их помолвки и какое она одевала всего раз в жизни, когда позировала Джеку на диване…Кажется это было в другой жизни…и даже не с ней…Она несколько секунд рассматривала бриллиант, потом молча снова сунула его в карман. На пирсе собрались тысячи людей. Родственники, журналисты, врачи, полицейские. Роза видела, как люди бросаются друг другу в объятия, как кричат от радости и горя. В одном углу молодая девушка упала в обморок, узнав, что её мать не выжила. В другом — седой старик тряс кулаками и требовал назвать имена виновных. Роза спустилась по трапу, оглядываясь. Она знала — где-то здесь, в этой толпе, ищет её Кэл Хокли. Она почти физически чувствовала его взгляд, скользящий по головам, высматривающий рыжие волосы и голубые глаза. И она увидела его. Кэл стоял у ограждения, в своём потрёпанном чёрном смокинге, рядом с её матерью. Их лица были бледными, напряжёнными. Кэл вертел головой, вглядываясь в каждого рыжеволосого человека, проходящего мимо. Роза отвернулась. Она наклонила голову, убрав волосы под воротник пальто, и смешалась с толпой третьего класса. Мимо неё прошла женщина с ребёнком, протолкался мужчина с узлом на спине. Она шла за ними, низко опустив голову, чувствуя, как бьётся сердце где-то в горле.

— Роза! — голос Кэла прорвал шум. — Роза, это ты?

Она замерла на секунду, вжавшись в спину какого-то толстяка. Ей казалось, что вот-вот чья-то рука ляжет на плечо. Но ничего не случилось. Кэл повернулся в другую сторону, потеряв её из виду в пёстрой толпе, и крикнул снова, но уже куда-то в другую сторону. Роза выдохнула и пошла дальше. На иммиграционном контроле, среди выживших третьего класса, её спросили имя.

— Роза Доусон, — ответила она спокойно, без дрожи в голосе.

Ей выдали временный сертификат выжившего, вместо утраченных документов дали временную справку куда внесли её данные. “White Star Line” и британские власти предоставили небольшую компенсацию — около 50 долларов. Для бывшей Розы Дьюитт Бьюкейтер это были гроши. Для новой Розы — единственные деньги на начало жизни. Она спрятала их вместе с “Сердцем океана”, которое по-прежнему лежало тяжёлым холодным грузом в кармане пальто. Продавать его она не собиралась. Это был последний подарок от старой жизни и единственная вещь, которую она забрала у Кэла. Он останется при ней. Всякие благотворительные организации предлагали всем выжившим с “Титаника" бесплатное проживание в гостинице, питание, одежду, собирали пожертвования для них. Роза не захотела воспользоваться их услугами, боясь,что Кэл или мать рано или поздно могут найти её здесь, На 50 долларов конечно не сильно разгуляешься, но ждать пока компания выплатит полную компенсацию ей тоже не хотелось. Она вышла из порта на Манхэттен и остановилась. Улицы были серыми, влажными, продуваемыми ледяным ветром с Гудзона. Экипажи грохотали по брусчатке, мальчишки-газетчики орали заголовки про гибель " Титаника”, женщины в шляпах с вуалями спешили по своим делам. Никто не обращал на неё внимания. " Что теперь?” — подумала она. Впервые в жизни ей некуда было идти. Её мать, Руфь ДеВитт Бьюкейтер, наверняка считала дочь погибшей. Траурное объявление уже вышло в вечерних газетах — Роза видела его, когда шла мимо киоска. “Мисс Роза ДеВитт Бьюкейтер, из Филадельфии, числится среди пропавших без вести”. Хорошо. Пусть думают, что она утонула. Так будет проще. Она сделала глубокий вдох, подняла воротник пальто и пошла вверх по Бродвею. Нижний Ист-Сайд в 1912 году был живым, шумным, пропитанным потом и надеждой организмом. Узкие улицы, зажатые между пяти- и семиэтажными кирпичными тенементами, кишели людьми. Воздух здесь всегда был тяжёлым: запахи жареной рыбы, кислой капусты, конского навоза, угля от печей и немытых тел смешивались в густую, почти осязаемую массу. Летом здесь было невыносимо жарко — стены домов отдавали накопленное тепло, а зимой — сыро и холодно, потому что уголь стоил денег. По ночам через тонкие стены слышались крики детей, ссоры на идише, итальянском, польском, русском и немецком. Днём — стук швейных машинок, крики разносчиков и постоянный гул голосов. Роза Доусон оказалась в самом сердце этого мира. Пройдя по улице она остановилась возле рекламного щита, где размещались объявления о сдаче в аренду комнат, вакансии на работу, купли-продажи разных вещей. Она нашла комнату на так называемой фруктовой улице, аренда жилья здесь стоила 3 доллара в неделю — примерно 12–13 долларов в месяц. Для одного человека это было дорого, но хозяйка полька по национальности, миссис Ковальски не сдавала дешевле. Вода — только во дворе, из общей колонки. Туалет — деревянная будка во дворе-колодце, один на несколько десятков жильцов. По утрам очередь тянулась на полчаса. Запах из этой будки поднимался вверх по лестнице и проникал в комнаты. Роза быстро поняла, насколько её прежняя жизнь была оторвана от реальности. Она никогда не носила воду вверх по четырём этажам. Никогда не стирала бельё в корыте с ледяной водой. Никогда не торговалась за каждый цент на рынке Хестер стрит, где толпы женщин в платках кричали, толкались и хватали за руки. Её 50 долларов компенсации таяли быстро. Рента — 3 доллара в неделю. Еда: хлеб (5 центов за буханку), картошка, морковь, немного молока и овсянка — ещё 2–2,5 доллара в неделю. Мыло, керосин для лампы, уголь — ещё около доллара. К концу первой недели у неё осталось меньше 30 долларов. Она начала экономить: ела в основном овсянку и картошку, иногда добавляла дешёвый сыр или селёдку. Каждый день она искала работу. Ходила по швейным мастерским — душным комнатам, где 20–30 женщин и девочек-подростков сидели плечом к плечу за машинками. Воздух был полон пыли от ткани, шум стоял такой, что уши закладывало. Хозяева таких мастерских чаще всего зажиточные евреи смотрели на неё скептически: “Руки слишком мягкие. Английский слишком правильный. Умеешь шить?” Она не умела, но говорила, что быстро учится, но ей отказывали. На седьмой день пожилая ирландка миссис О’Брайен с первого этажа сжалилась и взяла её помогать с уборкой в двух семьях. Платить обещали 1,5 доллара в неделю плюс иногда еду. Работа была тяжёлой: мыть полы на коленях, чистить чугунные плиты, выносить ночные горшки, скрести лестницы. Руки Розы, привыкшие только к карандашу и перчаткам, быстро покрылись волдырями и трещинами. К вечеру спина ныла так, что она едва могла разогнуться. Она возвращалась в свою комнату, умывалась холодной водой и садилась у окна. “Я не умею стирать, — вдруг подумала она с ужасом. — Я не умею готовить. Я не умею топить печь. Я не умею даже иголку вдеть, потому что за меня всегда это делала горничная”. Её воспитывали, как будущую жену богатого человека. Умение выбирать вино, играть на пианино, поддерживать светскую беседу и носить корсет без единой складки на спине — вот и всё её приданое. Никто не учил её выживать. Она достала из тайника в комнате “Сердце океана” и рассматривала его любуясь, как грани играют в свете керосиновой лампы. Слёзы приходили почти каждый вечер.

— Я держусь, — шептала она. — Но, Боже, как это тяжело…

По истечении третьей недели, она начала привыкать к ритму той жизни какую была вынуждена вести. Утром — очередь в туалет и водой, потом уборка. Днём — рынок: нужно было научиться выбирать самые дешёвые продукты и не дать себя обмануть. По вечерам иногда слышала, как в соседних комнатах семьи брали работу на дом: шили пуговицы, подшивали брюки, скатывали сигары. Женщины и дети работали до полуночи при свете керосиновой лампы, зарабатывая по 3–5 долларов в неделю на всю семью. Роза попробовала учиться шить у соседки-итальянки. Та разрешила ей помогать с простыми строчками за еду. Пальцы болели, глаза слезились от напряжения. Через две недели она смогла выполнять самую простую работу, но медленно. Тем не менее она уже зарабатывала около 3 долларов в неделю (уборка + помощь с шитьём). Это едва покрывало ренту и еду. Чтобы сводить концы с концами, ей пришлось начать экономить ещё жёстче: один настоящий приём пищи в день, остальное — хлеб и чай. Она похудела, лицо осунулось, но в глазах появилась упрямая искра. Атмосфера вокруг помогала и одновременно давила. Люди были бедны, но не сломлены. По воскресеньям на улицах играла музыка — аккордеоны, скрипки. Дети бегали между повозками. Женщины обменивались рецептами и сплетнями у колонки. Иногда кто-то делился куском хлеба или старой одеждой. Это была грубая, но настоящая солидарность выживших. Реалистично говоря, девушке без навыков, без семьи и без знания уличной жизни потребовалось бы от 6 до 10 недель, чтобы начать хотя бы минимально сводить концы с концами. Роза достигла этого рубежа к шестой-седьмой неделе. Она нашла более стабильную работу: помощницей в небольшой швейной мастерской на Брум стрит. Рабочий день — 10–11 часов. Зарплата — около 4–4,5 долларов в неделю (для новичка-женщины это было типично; мужчины получали в 1,5–2 раза больше). Условия были тяжёлыми: летом — жара и духота, зимой — холод от плохо закрытых окон. Босс иногда удерживал деньги за “поломанные иглы” или “медленную работу”. Теперь она могла платить ренту, покупать нормальную еду (картошка, хлеб, иногда мясной бульон или яйца) и даже откладывать по 50 центов в неделю на “чёрный день”. Но усталость была постоянной. Она начала узнавать соседей ближе: русскую вдову, которая потеряла мужа на заводе, итальянскую семью с пятью детьми, где все, включая десятилетних, работали. Иногда по ночам она слышала, как кто-то кашляет — туберкулёз был обычным гостем в тенементах. Роза менялась. Её речь стала проще, походка — увереннее, взгляд — острее. Она уже не была той хрупкой девушкой с “Титаника”. Она становилась женщиной Нижнего Ист-Сайда. Но по ночам, когда ветер за окном напоминал шум волн, она прижимала нарисованное по памяти на куске картона, изображение Джека и шептала:

— Я живу, Джек. Каждый день. Как обещала.

К июню 1912 года Нижний Ист-Сайд уже не казался Розе чужим адом. Он стал её тяжёлой, душной, но привычной реальностью. Жара стояла невыносимая. Кирпичные стены тенементов нагревались за день так, что ночью в комнатах было невозможно дышать. Люди спали на пожарных лестницах и на крышах, пытаясь поймать хоть дуновение ветра с реки. Её день начинался в 5:30 утра. Стояла в очереди за холодной водой из колонки во дворе, где уже толпились женщины в платках и косынках. Разговоры шли на смеси языков. Роза уже понимала отдельные слова на идише и итальянском. Она научилась кивать, улыбаться и иногда даже вставлять целые слова и предложения. Потом быстрый завтрак — овсянка на воде или кусок вчерашнего хлеба с чаем. В семь она уже сидела за длинным столом в душном помещении, где работало двадцать восемь женщин и девочек от 12 лет. Шум стоял постоянный: стрекот швейных машинок “Зингер”, кашель, редкие разговоры. Воздух был тяжёлым от хлопковой пыли — многие девушки кашляли по ночам, и Розу это пугало. Туберкулёз здесь был обыденностью. Хозяин, мистер Гольдштейн, был строгим, но не жестоким: платил вовремя, но штрафовал за каждую сломанную иглу или брак. Перерыв на обед — полчаса. Большинство женщин приносили еду с собой: кусок хлеба, селёдку, варёную картошку. Роза ела то же самое. Иногда соседка по станку, молодая итальянка Мария, делилась с ней помидором или сыром. Она научилась шить быстро и аккуратно. Пальцы огрубели, на подушечках появились мозоли. По вечерам руки ныли так, что она едва могла держать ложку. Домой она возвращалась около семи. Ноги гудели, спина болела. Она поднималась по тёмной лестнице, где всегда пахло капустой, мочой и жареным луком. В комнате умывалась, меняла блузку и шла на общую кухню готовить. Её ужин обычно состоял из картофельного супа, хлеба и чая. Иногда она позволяла себе яйцо или немного колбасы — это было праздником. По воскресеньям она ходила на рынок. Там кипела жизнь: горы овощей, живые куры, ткани, старые башмаки. Она уже умела торговаться и выбирать самые спелые помидоры или самую свежую рыбу. Эти маленькие победы давали странное ощущение гордости. Постепенно у неё появились знакомые. Мария — двадцатилетняя итальянка с третьего этажа. Она потеряла отца на строительстве и теперь содержала мать и младшего брата. По вечерам они иногда сидели на пожарной лестнице, Мария учила Розу простым итальянским словам, а Роза её— правильному английскому. Мария была первой, кто увидел в ней “что-то особенное”.

— Ты говоришь как леди, — сказала она однажды. — Откуда ты такая?

Роза только улыбнулась:

— Издалека. Очень издалека.

Ещё была миссис Левин — русская еврейка, вдова, жившая через стену. Она иногда приглашала Розу на субботний ужин — немного куриного бульона и халы. Там Роза впервые услышала истории о погромах в России и о надежде, с которой люди ехали в Америку. В районе, где она жила никто особо не лез в душу. Каждый нёс свой груз: кто-то бежал от войны, кто-то от голода, кто-то от долгов. Роза Доусон была просто ещё одной “зелёной” девушкой, которая выжила после кораблекрушения. К августу она уже сводила концы с концами, но жизнь оставалась на грани. Иногда приходилось занимать 25 центов у Марии до получки. Зимой, она понимала, будет ещё тяжелее — нужно будет покупать уголь для маленькой печки в комнате. По ночам, когда жара спадала, она доставала “Сердце океана”. Камень лежал в старом носовом платке под матрасом. Она смотрела на него при свете керосиновой лампы и вспоминала Кэла, мать, роскошные каюты “Титаника”. Всё это казалось ей теперь сном из другой жизни. Чаще всего она смотрела на нарисованный портрет Джека. Проводила пальцем по его лицу и шептала:

— Сегодня я сшила двадцать четыре блузки. Ты бы посмеялся надо мной… Но я держусь. Каждый день я выполняю своё обещание. Иногда приходила тоска такой силы, что она сворачивалась калачиком на кровати и плакала беззвучно, чтобы не услышали соседи. Она скучала не только по Джеку, но и по самой себе — прежней. По горячим ваннам, чистым простыням, книгам, музыке. Здесь не было ничего этого. Но были и моменты просветления. В сентябре она нашла старую коробку акварельных красок на уличной распродаже за 15 центов. По воскресеньям она начала рисовать маленькие картинки: вид из окна, портреты соседских детей, уличные сценки, а также смогла теперь изобразить Джека в более ярких красках, его портрет висел над её кроватью и каждый вечер прежде чем уснуть она мысленно говорила с ним, а утром желала ему “Доброго утра!" Итальянка Мария очень восхищалась её работами и особенно сильно её заинтересовал портрет Джека. Роза не сразу согласилась рассказать ей историю про то как она познакомилась с ним через, что ей пришлось пройти и как благодаря ему она смогла выжить там, где казалось это немыслимым…что Джек пожертвовал своей жизнью ради неё. Память о нём— это единственное, что у неё теперь осталось и только благодаря ей она может перенести черты его лица на бумагу. Марию, как истую итальянку с темпераментом и живым воображением эта история впечатлила до глубины души. Особенно, когда она узнала,что Роза была из аристократического рода и добровольно выбрала путь жить в таких тяжёлых условиях, а могла бы выйти замуж за Кэла, пусть даже не по любви и жить сейчас в своё удовольствие. Но Роза в ответ лишь грустно улыбнулась. Чуть позже Мария уговорила её отнести несколько рисунков в маленькую лавку на Малберри стрит. Хозяин выбрал несколько на продажу — по 25–30 центов за каждый. Это были первые деньги, заработанные тем, что она действительно любила. К октябрю 1912 года Роза Доусон уже существовала. Не жила в роскоши, не тонула в отчаянии — именно существовала. Она похудела, стала крепче, научилась выживать. Её руки были руками работницы, речь — проще, взгляд — твёрже. Но внутри неё всё ещё горел тот маленький огонёк, который зажёг Джек холодной апрельской ночью.