Чтение онлайн

– Что такое, Отто? – воскликнул Штраус, узнав друга. – Ты заболел? Ты выглядишь бледным. Пойдем со мной ко мне… Ах! Стой, безумец, стой! Брось топор! Брось, говорю, или, клянусь небом, я тебя придушу!

Издав дикий вопль, фон Шлегель ринулся на него с поднятым в воздух оружием; однако студент был не робкого десятка. Поднырнув под замах топора, он обхватил нападавшего за талию, с трудом уклонившись от удара, который в противном случае рассек бы ему голову. Какое-то мгновение двое шатались, сцепившись в смертельной схватке; Шлегель пытался вновь нанести удар, однако Штраус отчаянным усилием сумел повалить его на землю, и они принялись кататься в снегу; вцепившись в правую руку соперника, Штраус что было сил звал на помощь. Он поступил весьма разумно, поскольку иначе Шлегель обязательно высвободил бы руку. На шум прибежали двое крепких жандармов, однако даже втроем им едва удалось превозмочь маниакальную силу Шлегеля, а вырвать серебряный топор из его руки они так и не сумели. Впрочем, один из жандармов изловчился обмотать студента веревкой, привязав ему руки к туловищу. После этого его, несмотря на яростные крики и бешеное сопротивление, толчками и волоком дотащили до центрального отделения полиции.

Помогавший усмирить своего бывшего друга Штраус сопровождал его до отделения, громко протестуя против ненужных проявлений насилия и высказывая мнение, что психиатрическая лечебница будет для пленника более подходящим местом. События последнего получаса были столь внезапными и необъяснимыми, что молодой человек и сам ощущал полнейшее ошеломление. Что это все значило? Его друг детства явно пытался его убить и едва в этом не преуспел. Но раз так, был ли фон Шлегель убийцей профессора фон Гопштейна и богемского еврея? Штраус чувствовал, что это невозможно, ведь еврея Шлегель даже не знал, а профессора просто обожал. Охваченный горем и изумлением, он механически следовал к отделению полиции.

В отсутствие комиссара в отделении его замещал инспектор Баумгартен, один из самых энергичных и известных полицейских чиновников. Это был крепкий и живой коротышка, спокойный и склонный к уединению в быту, однако обладавший величайшей проницательностью и неусыпной бдительностью. Сейчас, после шестичасового дежурства, он сидел за своим рабочим столом так же прямо, как и всегда, пока его друг, субинспектор Винкель, храпел в кресле у печки. Впрочем, даже на обычно невозмутимом лице инспектора отразилось изумление, когда дверь распахнулась и в нее втащили фон Шлегеля с бледным лицом, в растрепанной одежде и со все еще зажатым в руке топором. Впрочем, он удивился еще больше, когда Штраус и жандармы изложили ему произошедшее, прилежно занесенное в протокол.

– Юноша-юноша, – произнес инспектор Баумгартен, откладывая перо и строго глядя на пленника. – Хорошенькое же дело вы учудили для рождественского утра. Зачем?

– Одному Богу известно! – воскликнул фон Шлегель, закрывая лицо руками и роняя топор.

Он в одночасье изменился. Ярость и возбуждение покинули его. Молодой человек выглядел совершенно убитым горем.

– Вы дали серьезные основания подозревать вас в совершении других убийств, бросивших тень на наш город.

– Нет, нет, правда! – искренне произнес фон Шлегель. – Боже упаси!

– Во всяком случае, вы виновны в покушении на убийство герра Леопольда Штрауса.

– Моего самого дорогого друга в целом мире, – простонал студент. – О, как я мог! Как я мог!

– То, что он – ваш друг, делает ваше преступление в десять раз ужаснее, – сказал инспектор сурово. – Отведите его до утра в… Но-но! Это еще кто?

Дверь резко распахнулась, и в помещение вошел человек вида настолько изможденного, что он напоминал скорее призрака, чем человеческое существо. Он шел к столу инспектора шатающейся походкой, хватаясь за каждый стул, попадавшийся ему по дороге. В этом жалкого вида субъекте сложно было узнать некогда жизнерадостного и румяного субкуратора музея и приват-доцента химии герра Вильгельма Шлезингера. Впрочем, наметанный глаз Баумгартена обмануть было нельзя.

– Доброе утро, майн герр, – сказал он. – Вы рано. Причина, несомненно, в том, что вы услышали об аресте одного из ваших студентов, фон Шлегеля, за покушение на жизнь Леопольда Штрауса?

– Нет; я пришел по собственным причинам, – ответил Шлезингер хрипло, держа себя за горло. – Я пришел, чтобы снять с души груз великого греха, пусть и, видит Бог, греха не умышленного. Это я… Но милостивые небеса! Вот она – эта ужасная вещь! Ох, глаза бы мои его не видели!

В приступе ужаса он отпрянул назад, глядя на лежащий на полу топор с серебряной рукоятью и указывая на оружие исхудалой рукой.

– Вот он лежит! – вскричал приват-доцент. – Только взгляните на него! Видите на нем коричневую ржавчину? Знаете, что это? Это кровь моего дражайшего лучшего друга, профессора фон Гопштейна. Я видел, как она струилась по этой самой рукояти, когда я рассекал лезвием его мозг. Майн Готт, я вижу это как сейчас!

– Субинспектор Винкель, – произнес Баумгартен, с трудом сохраняя официальную чопорность, – вы арестуете этого человека по обвинению в убийстве покойного профессора на основании его собственного признания. Вы также будете хранить этот топор, – он поднял оружие с пола, – который, судя по всему, является орудием обоих преступлений.

Вильгельм Шлезингер стоял, опершись на стол. Его лицо было пепельно-серым. Когда инспектор замолчал, он в возбуждении поднял глаза.

– Что вы сказали? – вскричал он вновь. – Фон Шлегель напал на Штрауса! Двое самых дорогих друзей на факультете! А я убил своего старого учителя! Это магия, говорю вам, чародейство! На нас лежит заклятье! Это… Ах, я понял! Во всем виноват топор – этот трижды проклятый топор!

Он конвульсивно указал на оружие, которое инспектор Баумгартен все еще держал в руке.

Инспектор презрительно улыбнулся.

– Будьте сдержаннее, майн герр, – произнес он. – Вы лишь ухудшаете свое положение, придумывая столь дикие оправдания ужасному поступку, в котором сознались. Слова «магия» и «чары» в юридическом лексиконе отсутствуют – мой друг Винкель может вас в этом заверить.

– Не знаю, – отозвался субинспектор, пожимая своими широкими плечами. – В мире есть немало странных вещей. Кому дано знать…

– Что?! – в ярости взревел Баумгартен. – Ты смеешь мне перечить?! Выступаешь со своим мнением?! Защищаешь этих проклятых убийц?! Дурак, жалкий дурак! Настал твой час!

Ринувшись на ошеломленного Винкеля, он нанес серебряным топором удар, который однозначно воплотил бы его последние слова в жизнь, если бы в гневе инспектор не позабыл о том, сколь низко стропила нависали над его головой.

Вонзившись в одно из них, лезвие топора застряло в нем, дрожа, в то время как рукоять разлетелась на тысячу осколков.

– Что я наделал? – выдохнул Баумгартен, падая обратно в свое кресло. – Что я наделал?

– Вы доказали правоту слов герра Шлезингера, – ответил фон Шлегель, выступая вперед: ошеломленные полицейские отпустили его. – Вот что вы наделали. Вопреки здравому смыслу, науке и чему бы то ни было еще, здесь имеют место чары. Иначе и быть не может! Штраус, старина, ты знаешь, что в здравом уме я бы и пальцем тебя не тронул. А что до вас, Шлезингер, то мы оба знаем, как вы любили покойного старика. А вы, инспектор Баумгартен, ударили бы вы по собственной воле своего друга-субинспектора?

– Ни за что на свете, – простонал инспектор, закрывая лицо руками.

– Тогда разве все не ясно? Однако теперь, хвала небесам, проклятая штуковина сломана и никогда больше не причинит вреда. Но смотрите, что это?

Прямо в центре комнаты лежал тонкий коричневый свиток пергамента. Одного взгляда на осколки рукояти оружия было достаточно, чтобы понять, что она являлась полой. Свиток, судя по всему, спрятали внутри этого своего рода металлического футляра, в который его просунули сквозь небольшое отверстие, впоследствии запаянное. Фон Шлегель развернул документ. Пергамент был настолько старым, что написанный на нем текст едва поддавался чтению. Однако, насколько им удалось разобрать, он был написан на средненемецком языке и гласил следующее: