Так говорил Заратустра
Шрифт:
«Но они не приняли меня, — сказал добровольный нищий, — ты хорошо знаешь это. Так что пошёл я наконец к зверям и этим коровам».
«Там узнал ты, — прервал Заратустра говорившего, — насколько труднее уметь давать, чем уметь брать, и что хорошо дарить есть искусство, и притом высшее, самое хитрое искусство доброты».
«Особенно в наши дни, — отвечал добровольный нищий, — особенно теперь, когда всё низкое возмутилось, стало недоверчивым и по-своему чванливым: на манер черни.
Ибо, ты знаешь, настал час великого восстания черни и рабов, восстания гибельного, долгого и медленного: оно всё растёт и растёт!
Теперь возмущает низших всякое благодеяние и мелкая подачка; и те, кто слишком богат, пусть будут настороже!
Кто сегодня, подобно пузатой бутылке, по капле сочится сквозь слишком узкое горлышко, — таким бутылкам любят теперь отбивать горлышко.
Похотливая алчность, жёлчная зависть, подавленная мстительность, надменность черни — всё это бросилось мне в глаза. Уже неверно, что нищие блаженны. Но Царство Небесное у коров».{670}
«Почему же оно не у богатых?» — спросил испытующе Заратустра, отгоняя коров, которые доверчиво обнюхивали миролюбивого проповедника.
«К чему испытуешь ты меня? — отвечал он. — Ты сам знаешь это лучше меня. Что же гнало меня к самым бедным, о Заратустра? Разве не отвращение к нашим богачам?
— к каторжникам богатства, извлекающим свои выгоды из всякого мусора, с холодными глазами, похотливыми мыслями, к этому отребью, от которого поднимается к небу зловоние,{671}
— к этой раззолочённой, лживой черни, предки которой были воришками, или стервятниками, или тряпичниками, падкими до женщин, похотливыми и забывчивыми: ибо все они недалеко ушли от блудницы. —
Чернь сверху, чернь снизу! Что значит сегодня “бедный” и “богатый”! Я разучился их отличать — и бежал я всё дальше и дальше, пока не пришёл к этим коровам».
Так говорил миролюбивый проповедник, а сам тяжело пыхтел и потел при своих словах — так что коровы снова удивлялись. Но Заратустра, пока он так сурово говорил, с улыбкой смотрел ему в лицо и молча качал головою.
«Ты совершаешь над собою насилие, нагорный проповедник, когда употребляешь такие суровые слова. Для такой суровости не созданы ни твои уста, ни твои глаза.
И, как мне кажется, даже желудок твой: ему противны всякий гнев и всякая ненависть с пеною у рта. Твой желудок хочет более мягкой пищи: ты не из плотоядных.
Скорее кажешься ты мне травоядным и собирателем кореньев. Быть может, жуёшь ты зёрна. Во всяком случае, ты не склонен к плотским радостям и любишь мёд».
«Ты разгадал меня, — отвечал добровольный нищий с облегчённым сердцем. — Я люблю мёд и жую зёрна, ибо я ищу того, что приятно на вкус и делает дыхание чистым;
— а также что требует много времени, над чем целые дни трудятся рты кротких лентяев и тунеядцев.
Но дальше всех преуспели в этом эти коровы: они изобрели пережёвывание и лежание на солнце. И они воздерживаются от всяких тяжёлых мыслей, от которых пучит сердце».
«Ну что ж! — сказал Заратустра. — Тебе бы следовало увидеть и моих зверей, моего орла и мою змею, — равных им не существует теперь на земле.
Смотри, там дорога ведёт к моей пещере; будь гостем её этой ночью. И поговори со зверями моими о счастье зверей, —
— пока я сам не вернусь. А теперь меня спешно зовёт от тебя крик о помощи. И найдёшь ты новый мёд у меня, в свежих янтарных сотах; ешь его!
Теперь простись скорее со своими коровами, странный, милый человек! как бы тебе тяжело это ни было. Ибо они лучшие друзья твои и учителя!» —
«За исключением одного, которого я люблю ещё больше, — отвечал добровольный нищий. — Ты сам добр и лучше всякой коровы, о Заратустра!»
«Прочь уходи от меня! ты, низкий льстец! — закричал Заратустра со злобой. — Зачем портишь ты меня такой похвалой и мёдом лести?»
«Прочь, прочь от меня!» — закричал он ещё раз и замахнулся своей палкой на нежного нищего; но тот проворно бежал от него.
Тень{672}
Но едва убежал добровольный нищий и Заратустра остался опять один с собою, как услышал он позади новый голос, взывавший: «Стой! Заратустра! Подожди же! Ведь это я, о Заратустра, твоя тень!» Но Заратустра не остановился, ибо внезапная досада овладела им, что такая сутолока и толкотня у него в горах. «Куда же девалось уединение моё? — говорил он.
— Поистине, это становится слишком много для меня; эти горы кишат людьми, царство моё уже не от мира сего, мне нужны новые горы.{673}
Моя тень зовёт меня? Что мне до моей тени! Пусть бежит себе за мною! я — убегу от неё».
Так говорил Заратустра своему сердцу и бежал дальше. Но тот, кто был позади, следовал за ним, так что оказалось трое бегущих друг за другом, — впереди добровольный нищий, потом Заратустра и третьим, позади всех, его тень. Недолго бежали они так, скоро Заратустра осознал свою глупость и сразу стряхнул с себя всякую досаду и всякое отвращение.
«Как! — говорил он, — разве самые смешные вещи с давних пор не случались с нами, старыми отшельниками и святыми?
Поистине, глупость моя сильно выросла в горах! И вот теперь слышу я, как шесть старых ног глупцов топочут одна за другой!
Но разве Заратустра имеет право бояться какой-то тени? К тому же, кажется мне, её ноги длиннее моих».
Так говоря, смеясь глазами и всем нутром своим, Заратустра остановился и быстро обернулся назад, — и смотрите, он чуть не опрокинул на землю своего преследователя, тень: так близко следовала она по пятам и так слаба была она. Ибо, когда он измерил её глазами, он испугался, как перед внезапным призраком: так худ, чёрен, истощён и дряхл был этот преследователь.
«Кто ты? — спросил Заратустра резко. — Что делаешь ты здесь? И почему назвал ты себя моей тенью? Ты не нравишься мне».
«Прости меня, — отвечала тень, — что это я; и если я тебе не нравлюсь, ну что ж! о Заратустра, я хвалю тебя и твой хороший вкус.
Я — странник, который уже много ходил по пятам твоим, вечно в дороге, но без цели и без родины, так что мне, поистине, немногого недостаёт до вечного жида, разве только что не вечен я и не жид.
Как? Неужели я должен всегда быть в пути? Неприкаянный, увлекаемый и гонимый каждым ветром? О земля, ты стала для меня слишком круглой!