Чтение онлайн

В сентябре месяце стали являться к Хованскому лица, приближенный к царевне Софии и советовали ему повиниться царевне. На это он отвечал: что всегда рад верою и правдою служить царевне, но будет ожидать ее приказа явиться к ней. Вечером 16-го сентября он получил от Софии записку следующего содержания:

Вручитель записки этой между прочим добавил, что царевна просила его не брать с собою стрельцов и многочисленная поезда, дабы не огорчить юного царя, с которым она якобы желала его сблизить. Князь обещал повиноваться и с радостью сделал распоряжения к завтрашнему отъезду.

С рассветом 17 сентября весь дом Хованского был уже на ногах, так как большая часть дворни должна была следовать за ним. Из стрельцов его должны были сопровождать полковник Одинцов с десятью отборными сотниками.

Весь поезд его состоял из 50 человек, но этим Хованский не нарушал воли царевны Софии, так как по существовавшим в то время обычаям праздничный поезд высокопоставленного человека мог простираться до 300 человек.

В числе назначенных в поезд был и Гриша, который, вместо того, что радоваться подобно своим сотоварищам, сидел задумчиво у ворот и ожидал с видимым нетерпением когда окончатся все приготовления к отъезду.

Несмотря на всю суету происходившую в доме Хованского по случаю отъезда, княгиня вспомнила о Грише и велела его позвать в горницы.

Гриппа вошел и, перекрестившись на образа подошел к князю и княгине и поздоровался с ним. Он казался мрачным, так что князь весело спросил его:

— Что ты, Гриша, надулся как мышь на крупу? Не здоров ты, что ли?

— Нет, я здоров, а так взгрустнулось— плохой сон видел, — отвечал Гриша.

— Страшен сон, да милостив Бог, дружище. Да разве уж кто-нибудь растолковал тебе твой сын? расскажи ка мне, что ты видел, я быть может растолкую тебе по своему, — сказал князь.

— Вот этого то, князь, я и боюсь, потому что ты ничему не поверишь.

— Не поверю? Что ты, Гриша! Я старинный коренной христианин. Знаю, что Божий перст и во сне умудряет слепцов. Но все-таки ведь не все же сны вещие, есть же пустые. Ну же рассказывай, а мы с княгинею будем объяснять.

— Тут нечего объяснять, князь, потому что виденный мною сон был наяву.

— Что за вздор! Что же такое? — спросил Хованский с выражением удивления на своем лице.

После непродолжительного молчания, в течение коего на лице Гриши заметна была нерешимость и некоторая борьба, он сказал вполголоса:

— Сегодня ко мне приходил тот самый дядечка монах, который меня маленького привел в твой дом, князь.

— Как, откуда он взялся? — вскричал князь.

— Не знаю, он мне этого не говорил, — отвечал Гриша.

— О чем же он с тобою, Гриша, говорил?

— Он не велел мне ехать с тобою сегодня к царевне.

— Только-то? Так пожалуй не езди, я тебя насильно не тащу.

— Да я то непременно хочу ехать с тобою, чтобы тебя защитить или умереть с тобою, — решительным тоном проговорил Гриша.

— Что ты за чепуху городишь? Защитить… умереть… Да разве мне грозить опасность в пути? Какую гиль насказал тебе твой дядя чернец невидимке! — возразили, смеясь, Хованский.

— Вот в том-то я дело, только он не велел мне тебе сказывать, — ответил Гриша.

— Почему же, разве он мне желает зла?

— Не знаю, только я за твои благодеяния ко мне не хочу скрывать от тебя того, что слыхал от монаха. Я спал крепким сном, как вдруг, пред рассветом, чувствую, что меня кто-то будить. Проснувшись, я увидел пред собою монаха, который мне сказал: — «Знаешь ли ты меня?» — Не помню, батюшка, отвечал я ему со страхом. — Слишком десять лет тому назад я привел тебя в дом Хованского, — сказал монах. — Теперь вспомнил! — отвечал я. — «Молчи! Никто на свете не должен знать кто я и где я и слушай, что я тебе скажу: не езди сегодня с Хованским к царевне, его постигнет там несчастье. Не смей ему об этом сказывать, потому что это не поможете ему. Скоро я к тебе опять явлюсь и тогда мы с тобою поближе познакомимся».

Сказавши эти слова, монах исчез, я встал и, несмотря на запрещение монаха, решился идти к тебе и рассказать все, что слышал.

Конечно, сколько я могу припомнить свое младенчество, монах этот кормил, поил меня и всегда запирал в своей кельи, не разговаривая со мною ни одного слова и за это я обязан ему благодарностью;—но ты князь, с доброю княгинею десять лет пеклись обо мне, как родные и я готов за вас умереть. А потому, что ни случилось бы с тобою, я еду и разделю твою судьбу.

С минуту князь призадумался, потом встал, перекрестился и, с принужденною веселостью в голосе, сказал:

— Так поедем же, Гриша, и ты увидишь, что монах говорить вздор. Мне ни откуда не грозить опасность. Народ меня боится, стрельцы готовы положить за меня свои головы, а царевна София приглашает меня на пир и дружбу. Разве Милославский и Голицын, но что они мне сделают без воли царевны? Нет! дядечка твой видно какой-нибудь лазутчик у моих врагов, который чрез тебя хотел напугать меня, чтобы я и сам не поехал сегодня по приглашена царевны Софии. И так едем! Гей! все ли готово к отъезду, — вскричал Хованский, высовываясь из раскрытого окна.

Фомка доложил, что все готово.

— Прощай, княгиня! Помолимся вместе на дорогу и не будем больше думать об этом вздоре, — сказал Хованский.

Бедная, расстроенная княгиня, не отвечая ни слова, встала, подошла к киоту, упала на колени и заплакала.

— Что ты, [милый друг! — вскричал князь, — успокойся. Если б я не был уверен даже, что все сказанное монахом — чистый вздор, то и тогда не боялся бы, потому, что никакой вины за собою не знаю. Обними же меня и будь спокойна. А как я уеду, то вели отцу Иоанну отслужить молебен «Всем Скорбящим». К вечеру жди меня домой.

Хованский хотел было выйти, но княгиня остановила его. Она взяла Гришу за руку и, подведя его к киоту, положила руку свою на его голову и сказала:

— Господь да благословить и наградить тебя, дитя мое, за твое доброе намерение и привязанность к нам. Будь всегда так честен и верен своему долгу и совести и покров всех святых осенит тебя посреди опасностей.

Гриша преклонил колени и с благоговением поцеловал руку княгини, которая в избытке чувств склонилась и поцеловала голову Гриши.