Чтение онлайн

— А на войну как попали? Вы же не мобилизованный?

Профессиональным военным он явно не был.

— Нет. Но повестку ждал, как и все. Я на войне давно. Даже мешок походный не разбираю. Сначала ездил с нашими артистами и музыкантами, снимал концерты для ополченцев, покинутые деревни и дома, — запросто, будто беседовал со старой знакомой, откровенничал он — а теперь… снимаю наших героев, детей, людей, природу… Храмы вот начал снимать.

— С чем это связано?

Серега пожал плечами и задумался.

— Это сильно невероятно… Война же все, как в лупу, увеличивает. Плохое делается ужасным, прекрасное — великим. Война закончится, а вечное останется. Что разрушено — восстановим. В вечном наша сила.

Говорил он просто и без пафоса, его слова «дышали».

На секунды Самоваровой показалось, что ей отвечает другой Сергей — горячо и навеки любимый брат всей страны.

— Спасибо, — расчувствовавшись, она погладила военкора по плечу. — От меня и… от моей семьи, спасибо! За позицию вашу… От всего поколения!

— Да какая тут позиция, — с трудом пряча улыбку, отмахнулся Серега. — Я русский, это и есть позиция.

— А на господина этого коньячного внимания не обращайте, — немного сбиваясь от волнения, продолжала Варвара Сергеевна. — Сейчас таких много, критиканов и снобов. Это из-за страха. Мы уже старенькие, на нас обижаться нельзя.

— Это вы про Геннадия Леонидовича? — хмыкнул Серега.

— Который напротив вас сидел, умничал.

— Ну да, — снова хмыкнул он. — Но это вы зря… язвите. Вы еще вполне бодрячком, а Леонидыч наших уже лет пять поддерживает солидными суммами: собирает по своим богатеньким знакомым и от себя прилично отдает. Он, хоть и ворчун старый, но свой. И Петрович свой. А Артем, товарищ мой близкий, волонтерит с пятнадцатого года. Мы все здесь свои. Других уже не бывает. Других ветром сдуло.

И Серега смешно и как-то совсем по-детски развел руками.

— Ошиблась насчет Леонидыча. Нехорошо получилось! — смутилась Варвара Сергеевна.

Привычные для ее ближнего круга колкости, без которых она была бы не она, случалось, походя обижали тех, кого она вовсе не хотела обидеть. Правда, с годами научилась важному — извиняться.

Когда неловкость отступила, ей стало невероятно хорошо и спокойно — оттого, что все эти люди ехали сейчас с ней в одном поезде.

СВОИ.

Как точно и просто сказал Серега!

Простившись, умиротворенная и слегка хмельная Самоварова дошла до купе. Первым делом проверила Лаврентия — тот спал. Наскоро умылась, переоделась в тонкий спортивный костюм и, под мирное покачивание, провалилась в сон.

Столичное начальство молчало.

Василий ежедневно бегал куда-то «на узел» и отправлял телеграммы.

За окном стучала, падая с крыши постройки, и ударялась о мерзлый лед капель.

Не покидая кабинета, она не только знала, как выглядит пространство вне здания, она чувствовала, чем оно дышит. Известно ей было о том, что щенок, рожденный бродячей собакой, приблудившейся из соседней деревни, жив и весел. Всякий раз, заслышав чьи-то шаги, он выбегал через узкое окошко из укрытия и нахально приставал, то к охране, то к задержанным (которых выводили в уличный нужник), в надежде выпросить хоть крошечку съестного.

Видя дежурного по нескольку раз на дню, Варвара Сергеевна сразу, как только тот заходил в кабинет, по его виноватому выражению лица понимала, что ответ на ее запрос по поводу «особенного» заключенного так и не пришел.

Дабы сгладить мучительное ожидание, в котором не было ни капли его вины, Василий неутомимо таскал в кабинет начальницы пирожки в корзинке. Из тех, что с луком и яйцом, иногда выпадали мелко рубленные кусочки ярко-желтого, от домашней курицы, желтка.

Варвара Сергеевна помнила, что дочь покупает для внучки яйца на колхозном рынке. Фрукты — только сезонные. И еще у дочери был пунктик на составе бутилированной воды. На чистоте. И на биологически активных добавках.

Эта «параноидальная щепетильность», которая, случалось, до приступов раздражала, теперь ощущалась невероятно милой и трогательной. Тоска по близким всколыхнулась, но не проникла в самую душу, а будто осталась где-то за прозрачной, но плотной, из невероятно прочного стекла стеной.

…С наступлением весны «особенный» заключенный стал выглядеть моложе. Сейчас перед ней стоял человек примерно ее возраста. Безобразным стариком его назвать уже было сложно, и от него все так же исходила энергия несгибаемого упрямства.

= Почему не хотите рассказать, кто вы, как и при каких обстоятельствах мы познакомились? — Она вглядывалась в прятавшиеся в морщинах черты лица.

Нет, он определенно посвежел…

У его по-прежнему холодных глаз появился цвет — то ли серый, то ли голубой — будто треснул лед. Вероятно, сверху пришло распоряжение; возможно, его стали выводить на прогулки и лучше кормить.

— Вы сами должны об этом вспомнить, — разомкнув слипшиеся губы, ответил он.

— Ничего я вам не должна! — отрезала Самоварова.

Еще немного, и она, чтобы скрыть свою растерянность, готова была перейти на крик.

Человек стоял не двигаясь, словно широкое, но высохшее дерево.

— В прошлый раз вы не ответили на мой вопрос.

— А у вас разве был вопрос?

Его вопрос она, конечно, помнила.

– Мы говорили про инкриминируемое мне убийство, и я попросил вас рассказать про ваш незаконченный роман.

— Когда-то я начинала писать роман, — неожиданно призналась Самоварова. — Мне не хватило ни фактуры, ни навыков. К писательскому ремеслу я не способна. — Варвара Сергеевна покосилась на груду папок на столе.

Она знала, что документы, содержавшиеся внутри этих папок, по большей части испещрены ее крупным, почти без наклона, аккуратным и разборчивым почерком. Протоколы допросов, копии докладных записок, аналитические справки — все это было создано с помощью чернильной ручки, которой водила ее рука.