Чтение онлайн

Слухи о предстоящей колонизации России Китаем сильно преувеличены. Они снова загуляли в связи с открытием года Китая в России — некоторые опасаются, что и не год, а век Китая настал на многострадальной Родине, вон уж вся Восточная Сибирь ест китайское и ходит в китайском, и в Москве скоро будет Чайна-таун…

Слухи о предстоящей колонизации России Китаем сильно преувеличены. Они снова загуляли в связи с открытием года Китая в России — некоторые опасаются, что и не год, а век Китая настал на многострадальной Родине, вон уж вся Восточная Сибирь ест китайское и ходит в китайском, и в Москве скоро будет Чайна-таун, тем более что уже есть Китай-город… Страхи связаны с реанимацией отечественного оборонного сознания, а сознание это всякий раз как по заказу воскресает при первых признаках процветания. То есть мы как бы чувствуем, что процветание это не совсем по заслугам. Просто оттеснили от кормила часть олигархов, а тут еще благоприятная конъюнктура. Поэтому мы так боимся, что наше богатство у нас кто-нибудь отберет.

Пассионарные предки завоевали нам больше земли, другие — уже не столь пассионарные, но тоже ничего, — нарожали больше народу, чем можно прокормить; нынешняя власть и идеология, которой почти не видно, стране явно не по масштабу. И если бы Россия состояла только из этой власти и идеологии, нас бы в самом деле давно уже завоевали — и Китай, и Штаты. Невозможно не завоевать страну, в которой все чиновничество ворует, а вся армия разлагается.

Но, слава Богу, Россия не состоит из чиновничества, армии и нанятых менеджеров по управлению вентилем. Россия — это прежде всего русский дух, и в этом смысле наш народ подлинно непобедим. Наша страна велика и многолюдна ровно настолько, чтобы никто чужой не мог ее захватить, проглотить и переварить. А справляться с этой огромной массой, удерживая ее непредставимое пространство в условиях относительного религиозного и культурного единства, под силу только очень специфическому народу. Этот народ и наделен русским духом, и воплощает его: не думаю, что дух этот можно свести к воинственности, нетерпимости, ксенофобии и самовлюбленности, как мечтают иные патриоты. Это прежде всего дух великой выносливости и самоиронии: Россия ни в один тоталитаризм не верит до конца.

В русском характере — огромная доля благородного пофигизма. Именно поэтому здесь гибнут любые тоталитарные вожди и вязнут тоталитарные тенденции. Китайцев эта страна так же спокойно русифицирует и переварит, как переварила всех, включая евреев. Русский еврей ведь тоже совсем особенный — он пьет, матерится, склонен к авантюризму и бескорыстию.

Китайцы в России адаптируются замечательно: их трудолюбие и конфуцианская скромность позволяют им в считанные месяцы сколотить начальный капитал. Но даже самые закрытые китайские общины стремительно начинают тут жить и играть по русским правилам. Вырастают трудолюбивые, вежливые, послушные, раскосые… пофигисты.

Ты можешь отхапать у России хоть всю Сибирь, расселиться по всему ее пространству, но только при условии, что станешь русским, а это уже не захват, а подчинение. Вспоминаю, как один хороший питерский режиссер поехал в Сибирь снимать фильм про американца, про то, как его захватывает и порабощает наша страна. На роль американца взял настоящего человека из Голливуда, известного артиста, ходячее воплощение трудовой дисциплины. На второй неделе пребывания в Сибири американец запил, и проект сорвался. Но другой, главный проект — захват американца Россией — благополучно осуществился.

Пусть к нам едут работать, жить и жениться все — в диапазоне от американцев до папуасов. Пусть Сибирь осваивают китайцы, австралийцы, хоть перуанцы. Через два года вы увидите, что эти дикие края населены и обработаны афро-русскими, желто-русскими, серобуромалиново-русскими… «В русском желудке и еж перепреет», — говорит наш сметливый народ. А вы говорите китайцы, китайцы…

Стоило Министерству обороны с кряхтеньем, скрипом и только что не со скупыми солдатскими слезами перейти на полуторагодовой срок службы, как преданные соловьи Генштаба синхронно засвистели: да што ж! да как же ж! да ведь те, кому служить два, будут теперь мучить тех, кто призван на полтора! А полуторники потом отыграются на годичниках!

Хочется, подобно пугачевским разбойничкам у Пушкина, ласково успокоить паникеров: небось, небось! Всякое смягчение житейских условий — идеологических ли, бытовых — способствует гуманизации нравов. И никто в истории пока этого закона не опроверг. Если б прислушивались к соловьям, то и до сих пор служили бы в морфлоте по четыре, а в сухопутных войсках по три. Тоже ведь при сокращении срока службы очень опасались, как бы не обиделись старослужащие. Но сократили, слава тебе Господи. И мир не перевернулся. Впрочем, тогда дедовщина не была такой жестокой и изощренной, как сегодня, — ну так и армия была не такой разложившейся, и страна не такой расчеловеченной… Все-таки большинство людей знало, зачем живет. И смысл всеобщего существования не сводился к баблу.

У снижения срока службы есть по крайней мере одно серьезное преимущество: меньше будет откосов. Пойти на год — совсем не то, что на два. Глядишь, заработает программа «Наша армия» — единственный пока осмысленный результат деятельности «Наших» (особенно, если они сдержат слово и для участия в этой программе необязательно будет к ним вступать). А там и солдатские матери получат право инспекции и контроля, и воинские части — кроме особо секретных — станут менее закрытыми, и состав армии поменяется, поскольку у интеллигенции будет меньше оснований панически бояться призыва… Словом, снижение срока службы — нормальный, адекватный и цивилизованный шаг. С полным переходом на контракт попробовали — не работает; частичный состоялся, и то спасибо. Осталось сделать армейскую службу осмысленной, а теперь, хочешь не хочешь, это обязано произойти. Ведь научить солдата чему-то за год значительно труднее, чем за два: тут уж не будешь занимать его бесконечными уборками, подметаниями, покраской травы и строительством пресловутых генеральских дач. У армии, где служат мало, интенсивность боевой подготовки по определению высока. У нас полно частей, в которых солдатам категорически нечего делать, — и дедовщина возникает, увы, только от этого. Если солдат чувствует себя ничтожеством, он вечно вымещает злобу на слабейшем и младшем; если он воюет, ему никак не до дедовщины. Армия Израиля — хороший тому пример, и в смысле превалирования боевой подготовки над уставщиной и шагистикой нам бы не грех поучиться у этого государства.

Все эти лицемерные всхлипы: ах, ах, двухгодичники измучают полуторагодичников! — бессмысленны хотя бы потому, что деды будут чморить новобранцев и так, вне зависимости от срока их будущей службы. Это будет продолжаться с прежней злодейской изобретательностью до тех пор, пока у солдат не будет четкого представления о том, что они защищают. Впрочем, это касается и страны в целом. Здесь у нас все унижают всех, стремясь доминировать по любому поводу и в любой ситуации, потому что общей цели как не было, так и нет. И единственная цель — либо лично урвать, либо, если взять нечего, лично оттянуться. Потоптаться на стариках, детях, новобранцах — на ком попало. И пока этого нового смысла общей жизни не понадобится, армия будет дедовать вне зависимости от того, сколько там служат, сколько платят и чем кормят.

Россия будет осторожно избавляться от любых напоминаний о советской символике. Тут мы недалеко ушли от Эстонии, переносящей памятник воину-освободителю. Убрать серп и молот со знамени Победы — идея по определению кощунственная, но она в духе времени: серп и молот скоро будут убирать отовсюду.

Россия будет осторожно избавляться от любых напоминаний о советской символике. Тут мы недалеко ушли от Эстонии, переносящей памятник воину-освободителю. Убрать серп и молот со знамени Победы — идея по определению кощунственная, но она в духе времени: серп и молот скоро будут убирать отовсюду. У нас ведь сегодня идеология без идеологии: Россия — великая страна, у нее были великие проекты и грандиозные жертвы, красные убивали белых, и наоборот, но все они были правы. Потому что в этом наш путь, наша историческая особость. Надо заставить народ забыть о том, что у нас была пусть жестокая, не всегда удобная для жизни, но великая и осмысленная страна. С идеологией, с твердыми понятиями о долге, пусть без четких критериев добра и зла, — но даже те, кто совершал тут гнусности, четко отдавали себе в этом отчет.