Чтение онлайн

Но г-жа Желиховская, какъ говорится, не спросясь броду сунулась въ воду, не могла увидть въ Париж документовъ и, надо полагать, заключила изъ этого, что они уничтожены. Только это предположеніе и объясняетъ… смлость, съ какою она ршилась печатно обвинять меня въ подлог. Нтъ документовъ, пропали, уничтожены, потеряны — ну-ко, молъ, докажиі!..

Откуда же взяли „защитники“ Блаватской, что именно въ „исповди“ заключается „прямое“ признаніе въ „измышленіи махатмъ“? Мн кажется, что все это было нарочно запутано и перепутано Блаватской, а она умла художественно запутывать, такъ что у людей совсмъ мутилось въ голов и они переставали понимать что такое говорятъ, и что думаютъ. Кто зналъ ее и видалъ „въ дйствіи,“ — тотъ отлично можетъ себ представить какъ все это было.

Парижскіе же теософы пришли къ убжденію, что она выдумала „своихъ“ махатмъ, бывшихъ у нея на побгушкахъ,» потому что поврили моему письменному сообщенію о событіяхъ въ Вюрцбург, столь прекрасно иллюстрированному и подтвержденному какъ «исповдью,» такъ и отрывками изъ послдовавшихъ за ней писемъ Блаватской, также переведенвыхъ и засвидтельствованныхъ Бэссакомъ. Особенно сильное впечатлніе на всхъ произвело тогда письмо, начинающееся со словъ: «что я вамъ (два раза подчеркнуто) сдлала?» и въ которомъ заключена фраза: «Да меня бы вшали — я бы васъ не выдала, да и никого другого не выдала бы — даже зная что это правда — а молчала бы (стр. 236–287 „Изиды“)». Очень помогла также роль Блаватской въ исторіи Могини и миссъ Л., письма ея (Блаватской) къ m-me де-Морсье и многіе факты, тогда же разслдованные и узнаyные какъ во Франціи, такъ и въ Англіи. Этихъ фактовъ я не коснулся въ «Изид» именно потому, что не хотлъ выставлятъ противъ Блаватской излишнихъ обвиненій, безъ которыхъ можно было обойтись. M-me де-Морсье, въ своемъ письм Гебгарду (стр. 263–266 «Изиды»), выясняетъ все это.

Но всего интересне во всей этой путаниц, злостной путаниц, противъ меня направленной, вотъ что: зачмъ же лтомъ 1886 года «Защитники» Блаватской и г-жа Желиховская во глав ихъ, вмсто того, чтобы кричать о моемъ подлог и т. д., не създили въ Парижъ? Вдь тамъ и вс документы, и m-me де-Морсье, и Бэссакъ были на лицо. Г-жа Желиховская извщала меня, что детъ въ Парижъ для чтенія документовъ — и не похала. Отчего не похала?! Если весь вопросъ былъ въ томъ — заключается или нтъ въ перевод фраза: «Je vais mentir, horriblement mentir…», — похала бы, справилась — и узнала бы истину.

Но въ томъ-то и дло, что имъ всмъ этого вовсе не хотлось — узнавать истину! Имъ именно надо было сидть въ Эльберфельд, кричать, обвинять меня въ подлог, а Блаватскую представлять невинной моей жертвой. Не останавливались передъ измышленіемъ самыхъ невроятныхъ подробностей этого мнимаго подлога.

А я — я сдлалъ свое дло, оставилъ засвидтельствованные документы для осмотра желаюіцихъ, ухалъ въ Россію, старался объ одномъ: позабыть всю эту грязь, вс эти шарлатанства, обманы, — и только въ декабр 1891 года, изъ словъ г-жи Желиховской г. Брусилову, а потомъ и прямо въ глаза мн, въ его присутствіи, узналъ въ какомъ ужас меня обвиняютъ, понялъ всю глубину теософскаго мщенія!..

Казалось бы — за-глаза ужь довольно темныхъ клеветническихъ намековъ относительно моего сообщничества съ Блаватской и моихъ таинственныхъ чаяній отъ махатмъ, а наконецъ даже и прямого обвиненія меня въ тяжкомъ и грязномъ преступленіи, въ подлог — съ цлью… оклеветать невинную женщину-страдалицу, создавшую своимъ геніемъ «чистое и нравственное духовно-отвлеченное ученіе, спасительное для расшатанныхъ безвріемъ западниковъ!!» Куда-жь идти дальше?

Но беззастнчивость и упорство г-жи Желиховской такъ же безпредльны, какъ и ея «правдивость». Какой бы то ни было пощады ждать отъ нея нельзя. Вс, выставленныя пока противъ меня обвиненія все же еще имютъ отношеніе къ предмету, о которомъ идетъ рчь, — къ Блаватской и ея обществу. Такъ этого мало: надо подобраться ко мн съ другой стороны, облить грязью мою интимную, внутреннюю жизнь. И до чего, приэтомъ, просты пріемы мстящей дамы! Ей хочется, между прочимъ, показать, что я… «не христіанинъ», — и вотъ она объявляетъ, что у нея есть на то неопровержимое, вполн и для всхъ достаточное, важное доказательство. Какое-же?.. Ея дневникъ!! Въ этомъ дневник (стр. 33 брошюры) будто-бы сказано, что 5 (17) іюня 1884 года я гулялъ съ г-жей Желиховской по Парижу и не захотлъ войти вмст съ нею въ нашу церковь. Затмъ, уже на память, авторъ «Правды о Е. П. Блаватской» вышиваетъ по этой канв фантастическія арабески. Если-бы ея дневникъ и былъ доказательствомъ, еслибы въ немъ это и было написано, еслибы все это и было въ дйствительности — гд же, однако, тутъ доказательство моего «нехристіанства»?! Г-жа Желиховская очевидно разсчитываетъ на крайне наивныхъ читателей. Разв самый ревностный христіанинъ и богомольный человкъ не можетъ, по той или иной, самой простой и естественной причин, въ извстную минуту не желать войти въ церковь? Съ другой стороны, разв самый отъявленный безбожникъ будетъ «бояться» (по выраженію г-жи Желиховской) войти въ церковь? Вотъ до чего жажда мщенія помрачаетъ мою противницу!

Я никогда не длалъ тайны изъ моихъ религіозныхъ убжденій, завщанныхъ мн моимъ отцомъ. Если были когда во мн нкоторыя смущенія, то это ужь дло моей совсти. Во всякомъ случа я никогда не выносилъ передъ публикой этихъ временныхъ смущеній и кончилъ тмъ, что справился съ ними. Два десятка лтъ я пишу и написалъ много. Во всхъ моихъ, быть можетъ и крайне несовершенныхъ, писаніяхъ невозможно найти ничего, что исходило бы не отъ христіанина. Такимъ образомъ таинственная «записная книжка» дамы, хоть и получающей нын, благодаря всему этому длу, весьма лестную «славу», — является ужь черезчуръ курьезнымъ и комичнымъ сввдтелемъ… моего кликушества!!.

Но эта мстящая дама, эта защитница «нео-буддизма», даже совершенно непонимающая доктрины, о которой говоритъ (ибо, въ лучшемъ случа, только крайнимъ невжествомъ объясняется ея увреніе, что она — православная, и въ то же время зашита ею «теософіи» Блаватской, какъ высокаго, чистаго и духовнаго ученія, какъ противувса матерьялизму), — эта дама стремится поразить меня прямо въ сердце. Касаясь, по своему, совершенно неидущихъ къ длу, не имющихъ ни малйшаго отношенія къ Блаватской и «теософіи», интимныхъ обстоятельствъ моей жизни, — г-жа Желиховская заставляетъ меня на нихъ останавливаться. Она разсказываетъ какъ я изъ ея дома халъ внчаться и какъ она благословила меня и мою невсту; но тутъ же спохватывается и длаетъ такую выноску: «Спшу оговориться: я благословила одну невсту. Г. Соловьевъ низачто не соглашался, чтобы я его перекрестила образомъ, что меня крайне огорчило: я думала, что эта странность у него прошла». Какова прелесть! тутъ даже ссылки на «дневникъ» нтъ; надо и безъ «дневника» поврить г-ж Желиховской, что я «кликуша» или «порченый», боящійся креста. И это въ такую-то минуту! Какъ истая послдовательница «высокаго и чистаго» ученія своей сестры, отвергающаго Бога и святыню, г-жа Желиховская не смущается даже передъ «крестомъ» — и передъ мнніемъ о ней каждаго порядочнаго и разумнаго человка, который прочтетъ 136 страницу ея брошюры…

Но вдь я дйствительно халъ внчаться изъ квартиры г-жи Желиховской. Она заставляетъ меня вспоминать самый счастливый день въ моей личной жизни. Я былъ глубоко благодаренъ г-ж Желиховской и ея дтямъ за ихъ дружеское участіе, за которое полюбилъ ихъ какъ родныхъ, не смотря на кратковременность личнаго знакомства, и самъ со своей стороны, старался, какъ только могъ, отвтить имъ такимъ же участіемъ. Эта благодарность заставила меня, когда, очень скоро посл того, г-жа Желиховская стала весьма странно дйствовать въ «теософскомъ» вопрос,- закрывать глаза и стараться не видть ея дйствій. Но она, ухавъ въ Эльберфельдъ, смастерила, какъ извстно читателямъ, такое, посл чего закрывать глаза стало невозможнымъ и оставалось только скорбть сердцемъ.

Она пишетъ, что, во время ея отсутствія и пребыванія въ Эльберфельд, я запугивалъ ея дтей (вторую дочь и сына), внушая имъ просить мать и старшую сестру скоре вернуться во избжаніе грядущихъ бдъ и погибели ихъ души. Это хоть и утрировано, конечно, но все же нсколько смахиваетъ на истину, съ той только разницей, что тогда и дочь и сынъ г-жи Желиховской были (можетъ быть только на словахъ?) вполн согласны со мною и мн нечего было «внушать» имъ. Мы вс очень боялись за г-жу Желиховскую и я не разъ слыхалъ такія слова: «отъ этой теософіи и отъ этой тетушки кром горя никогда ничего не было и не будетъ». Во всякомъ случа, еслибы это даже было только мое убжденіе, — оно оправдалось въ полной мр. Конечнымъ результатомъ этой поздки для г-жи Желиховской оказалась нын ея брошюра и настоящій мой отвтъ, документально доказывающій ложное обвиненіе меня въ подлог и многое другое. А разв клевета на ближняго, и такая клевета, не есть погибель души?! Значитъ, было у меня основаніе бояться за душу г-жи Желиховской. Дале она пишетъ, что, получивъ въ Эльберфельд убжденіе въ содянномъ мною ужас, т. е. подлог, по возвращеніи въ Петергофъ (гд жилъ и я) она «понятно», прекратила знакомство со мною (стр. 150, 151 брошюры).

Оно, «понятно», такъ бы именно и было, еслибы благородная женщина, убдясь въ «подлог», сдланномъ человкомъ, которому она врила, справедливо вознегодовала. Конечно, она должна была закрыть ему двери своего дома немедленно по возвращеніи. 0 чемъ же было толковать, когда все такъ ужасно выяснилось?!!

Къ сожалнію для г-жи Желиховсвой и въ доказательство того, что она и по возвращеніи изъ Эльберфельда въ моихъ дйствіяхъ ничего дурного не видла, въ мой подлогъ никогда не врила, и вообще всми мрами желала, для себя и для своей семьи, продолженія дружескихъ отношеній со мною, — вотъ собственноручно написанныя ею слова въ ея письм ко мн отъ 14 іюля 1886 года, Петергофъ, т. е. черезъ нкоторое время по ея прибытіи изъ Эльберфельда: