Смерть в катакомбах
Шрифт:
И ему не было никакого дела до того, что проститутки эти накануне вечером обслуживали нескольких высокопоставленных немецких офицеров. А еще раньше просто служили подстилками для румынских солдат.
Шлюхи уже сидели в зале, потягивали дорогое шампанское – красивые, холеные, в вечерних платьях из панбархата с чернобурками на плечах. Ну как можно было сравнить их с этими сопливыми, замерзшими, нищими худышками, большинство из которых – Жан готов был поклясться – были девственницами? А если и интересовало его на свете что-то меньше всего, так это такие вот порядочные старые девы.
К шести вечера начали подъезжать автомобили. Из них выходили немецкие и румынские офицеры со своими жеманно выпархивающими дамами. Стоящие на морозе заметно приуныли. Но никто не смел и пикнуть, почему офицеров-оккупантов пропускают без очереди.
Зал постепенно заполнялся. Отчетливо слышалась немецкая и румынская речь. По5шло взвизгивая, хохотали дамы офицеров. Вчерашние работницы и колхозницы, родом из самых отдаленных сел, приехавшие в Одессу в поисках лучшей жизни, они чувствовали себя королевами, манерно кутаясь в панбархат и чернобурки, не понимая, что на таких, как они, даже самая дорогая ткань будет выглядеть как настоящая дерюга.
В это самое время в своей гримерной – на удивление, просторной комнате, но без окна – сидел Антон Кулешов. Он лениво потягивал коньяк, глядя на свое отражение в зеркале. Зеркало подсвечивалось множеством ярко горящих электрических лампочек – так было удобнее накладывать грим.
Несмотря на то что на нем еще не было концертного костюма, а был дорогой шелковый халат, артист выглядел слишком напряженным, не похожим на себя. Концертный костюм – алая косоворотка, узкие черные штаны и длинные цыганские сапоги – был разложен на диване.
Лицо Кулешова было невероятно мрачным. Лоб прорезали глубокие морщины, губы были сжаты в сплошную узкую, какую-то жуткую полосу. Скулы напряглись так, что на щеках играли желваки. А руки были сжаты в кулаки, да так, что отчетливо выступили вены…
Глаза Кулешова горели нехорошим, мрачным огнем. Время от времени он шептал что-то и тогда еще сильней сжимал кулаки.
Периодически артист глотал коньяк большими глотками, но было видно, что он совершенно не чувствует его вкуса… Ну кто бы мог представить, что через какой-то час он будет распевать развеселые, пошлые куплеты? И, вторя ему, от смеха станет умирать целый зал? С таким лицом перед публикой не появляются… Да и вообще ни перед кем не появляются…
Дверь гримерки без стука распахнулась и внутрь влетела Танечка Малахова – молоденькая очень хорошенькая артисточка из мюзик-холла, с которой Кулешов провел три ночи подряд.
– Милый, там полный зал! – защебетала она. – Ты не поверишь, кто приехал! Сам губернатор и…
В этот момент Кулешов в очередной раз сжал кулаки и отчетливо громко выругался. В зеркале Танечка увидела его лицо.
– Милый, что с тобой? – перепугавшись, она попятилась к дверям.
Не обращая на нее никакого внимания, Кулешов снова так же громко что-то произнес.
– Что ты говоришь? – Танечка растерялась. – Я ничего не поняла. – Что это за язык?
– По-русски понимаешь? Пошла вон! – Антон повернулся к девушке, яростно сверкая глазами. – Пошла вон, дура! Чтобы духу твоего тут не было! Вон!!!
Вспыхнув, еле сдерживая слезы, Танечка бросилась прочь из гримерки. Вскочив с места, Кулешов заметался из стороны в сторону, словно раненый зверь. Затем схватил с вешалки тяжелое, на ватине, пальто и выбежал в коридор, громко хлопнув дверью. Даже там было слышно, как шумит переполненный зал…
Глава 2
Одесса, 4 января 1942 года
Дополнительные столики с трудом поставили возле стен, сдвинув уже стоящие. Сделать это было необходимо – такого аншлага «Парадиз» не знал давно.
В центре зала на лучших местах уже сидели все высшие чины оккупационной власти Одессы. Официанты сбились с ног, разнося запотевшие от холода бутылки шампанского.
Еще за неделю до этого дополнительного концерта Кулешова администрация кабаре «Парадиз» постаралась разнести по городу слухи о том, что это выступление будет каким-то особенным. Якобы артист приготовил новую программу, в которой будут и романсы, и куплеты с юмором, и популярные эстрадные песни на немецком языке…
Слухи эти моментально разлетелись по городу – как и везде, сарафанное радио всегда работало в Одессе четко. И лучшие места в зале ресторана сразу же были забронированы для высших офицерских чинов.
Танечка Малахова переодевалась в темной гримерке, ничем не похожей на просторное помещение артиста Куленшова, в окружении десятка других девушек.
Их номер должен был открывать концертную программу – полуголые южные красотки в цыганских нарядах, танцующие весело, задорно, а главное в ажурных черных чулках – для привлечения внимания всей мужской аудитории зала.
Танечка не переставая громко хлюпала носом, сморкалась, а из глаз ее, смывая дешевый грим, катились слезы, и она все никак не могла их сдержать.
– Да брось, – увещевала ее, пудря лицо, верная подруга по артистическому цеху Варя, Варвара Ледова, – ты же его знаешь. Все артисты больные на голову. А у Кулешова вообще характер совсем дурной.
– Но за что так со мной… – продолжала хлюпать носом Танечка. – Я ж ему что… да как…
– А так, – наставительно увещевала Варвара, – потому что дурой не надо быть! Надо сначала внимания добиться – продукты там, подарки, карточки на промтовары, а потом уже под него прыгать! А ты что сделала?
– Так это же Кулешо-о-о-в… – совсем раскисла Танечка.
– Ну и что? – Варвара надменно передернула плечами. – Тоже мне – хрен с горы! О себе надо сначала думать, в первую очередь о себе! Если не ты, кто о тебе подумает?
Сама Варя обхаживала высокопоставленного румынского офицера и делала это очень умело. Он дарил ей подарки, букеты, духи, привозил еду. Она же время от времени лишь позволяла ему за кулисами поцелуй и так гнула свою линию, что офицер буквально сходил с ума, тратя на нее деньги и продуктовые карточки.
Но Танечка Малахова была непрактичной. Она по уши влюбилась в черные кудри и жгучие глаза знаменитого артиста и почти сразу же оказалась в его постели, не получив даже элементарного букета. Практичную Варвару страшно раздражало такое легкомыслие подруги. И она считала вполне справедливым, что о бесхребетную, бесхарактерную Танечку мужчины вытирают ноги.
Сама Варвара ни за что не прельстилась бы Кулешовым – она не воспринимала артистов как серьезных мужчин, прекрасно зная, какие они непрактичные транжиры, да и в кармане Кулешова, даже получающего высокие гонорары, деньги не задерживаются. А такой подход к личной жизни ее не устраивал.