Чтение онлайн

Я любила слушать и Джима, чья манера, как и голос, была тягучей и плавной. Совершенно заслушивалась историями Тома Макгуэйна, который, рассказывая, говорил всегда громко, будто со сцены. Их посиделки были похожи на тот замечательный эпизод в «Мери Поппинс», где всем так весело, что гости от хохота подлетают под потолок футов на пять и остаются пить чай там. Но когда чаепитие подходит к концу, делают вид, будто бы ничего особенного не случилось. Со строгими лицами, медленно, они опускаются на пол, разбирают пальто и расходятся по домам.

Один раз потом, после посиделок, Джим Гаррисон вместе с Ги де ла Вальденом приготовили замечательную форель и мы ужинали на воздухе за старым деревянным столом, а потом я пошла спать и уснула под их доносившиеся сквозь открытое окно голоса. Я продолжала слушать их и во сне, и во сне голоса были плотными, так что можно было потрогать руками.

Именно во время тех летних каникул, в тринадцать лет, я поняла, что отец слишком много пьет. Пили все, но он пил больше других. Мне захотелось его понять, и в гостях у Тома и Бекки Макгуэйнов я пила кальвадос и впервые в жизни напилась. Я пошла нашла ванную и довольно долго простояла там, пошатываясь и держась рукой за стену. Наконец меня вырвало, ноги стали ватные, и я опустилась на пол. Из ванной слышно было, как смеются гости и хозяева. Потом я наконец поднялась, вернулась в гостиную, и оказалось, что моего отсутствия никто там не заметил.

Ранчо отца находилось в долине Парадиз-Велли, примерно в четверти мили от Пайн-Крик-Лодж и в пятнадцати милях от Ливингстона. Через год, когда мне исполнилось четырнадцать, я опять приехала туда на лето. В те времена самолеты «Фронтир-Эйрлайнз» летели в Бозмен через Миссулу. Это был первый раз, когда я села в реактивный самолет и должна была полететь через Скалистые горы, и мне было страшно — вдруг мы попадем в грозу. При взлете я думала только о том, долетим или нет, и очень в этом сомневалась.

Когда самолет пошел на посадку в Бозмене, я увидела затянутое тучами небо, но никакой грозы и близко не было. Прижавшись носом к иллюминатору, я глазела на крошечные домики и на аэропорт. Отец ждал меня сразу возле ворот, у выхода на летное поле, и ветер трепал его длинные светлые волосы. Едва увидев его фигуру, я, как всегда, ужасно обрадовалась. Он не очень любил обниматься и, как обычно лишь потрепав меня по волосам, сразу начал о чем-то рассказывать и расспрашивать, будто словами пытался навести между нами мост. Мы получили багаж. Отец, так никогда и не научившийся водить машину, приехал за мной с кем-то из знакомых. Он очень любил автомобили, получил за это даже одно из своих прозвищ, но садиться за руль не хотел. В Ливингстоне мы сделали остановку, чтобы купить консервов. Отец устроил мне экскурсию, начав знакомить с местами, где я собиралась провести целое лето. В Ливингстоне было фантастическое количество баров. Из какой-то открытой двери слышно было, как по радио поет Пол Харви, — отцу он нравился, а я услышала «кантри-энд-вестерн» впервые и сразу полюбила.

В Ливингстоне мне понравилось все. Городок был старый, тихий, бесхитростный, и во всем там чувствовалась традиция. Улицы после шумного Сан-Франциско казались пустыми. Переходить их можно было где угодно — машин было раз-два и обчелся. Дома были почти все кирпичные и, значит, все старше семидесяти пяти лет. Окраин в городе не было, торговых центров на въездах не было, не было даже магазинчиков «7-11». [26]

Перед тем как отправиться дальше, мы заглянули в тамошний магазин государственной торговли запастись спиртным. В Монтане спиртное продавалось исключительно в таких магазинах, вечером и в воскресенье закрытых. Никогда раньше мне не приходилось видеть ничего подобного. В торговом зале все было строго — как у нас в муниципальных магазинах для бедных. Пол там был устелен серым ковровым покрытием с коротким ворсом, какое увидишь почти во всех государственных учреждениях. За огромным прилавком стоял продавец, с суровым лицом, одетый по моде годов пятидесятых, в очках и со стрижкой «ежиком». Ничего общего с теми веселыми магазинчиками в Сан-Франциско, где на полу всегда был дешевый линолеум, где сияли разноцветными огнями пыльные рекламные вывески и куда я не раз забегала купить конфету. Дети там были обычными покупателями, многие родители посылали их купить бутылку пива или пачку сигарет, и владельцы вместо мелкой монеты привыкли давать на сдачу конфету. Но этот продавец посмотрел на меня так, будто видел подростка впервые в жизни, и не проявил никакого желания поболтать с постоянным покупателем, то есть с отцом. Мы купили сразу несколько галлонов белого вина в красивых зеленых бутылках и целую коробку виски.

Я почувствовала себя там неуютно. В этом магазине везде были предостережения против пагубных пристрастий. Но отец набирал выпивку, не обращая внимания на соответствующие плакаты и с едва ли не детской радостью. Лицо у него было как у ребенка около стойки с хлопушками. В глубине души и я тогда ужаснулась количеству бутылок, а ведь он в то лето наведался туда не один раз.

Мы подъезжали, бутылки позвякивали в багажнике. Я смотрела в окошко автомобиля и разглядывала пейзаж. Я ехала на ранчо второй раз, но теперь ехала туда как домой. Отец сразу предупредил, что выезжать будем мало и все время будем проводить там. Потому, настроившись на домашние радости, я мечтательно думала о том, как сейчас выберу себе комнату без привидений, а он думал, как мы поедем покупать мне лошадь. Отцовская спальня находилась в старой пристройке, отремонтированной, с отдельным входом. Туда он перебрался из-за мучившей его бессонницы. Теперь если в дом наезжали гости, то ни он им не мешал, ни они ему.

Перед выездом из города мы заехали в кафе «Вкусно и быстро», где подкрепились гамбургерами с картошкой. Сразу за магазинчиком город заканчивался и начиналась долина. Через нее тогда шло два шоссе. Одно старое, по левому берегу реки Йеллоустоун, от которого до нашей парадной двери нужно было пройти всего несколько футов. И другое, по правому берегу, новей и куда лучше старого. Между старым и новым шоссе была проложена грунтовая дорога с деревянным мостом через Йеллоустоун. Так что можно было поехать сначала по хорошему новому, потом, возле указателя со знаком лагеря «КОА», свернуть на грунтовую дорогу, а затем на старое шоссе. Поворот на грунтовку находился примерно на полпути между Пайн-Крик и ранчо. Когда машина въезжала на мост, грохот слышно было из дома. На мосту в щелях между досками видно было мутные, быстрые воды Йеллоустоуна, и лошади этой дороги не любили. В погожие дни, когда сквозь щели светило солнце, казалось, что мост стоит будто на световых столбах.

Йеллоустоун меня разочаровал. Я отлично умела плавать, но вода оказалась слишком холодной, течение слишком сильным, и купаться там было опасно.

В первое лето у меня еще оставалась надежда, что рано или поздно ледники растают и вода станет теплее и тише, но, конечно, это была чепуха. Примерно раз в неделю я седлала лошадь, ехала через луг и видела то же самое. Холодную, бурную реку. Зато рядом, неподалеку от нашего дома, через пастбище бежала еще одна, маленькая красивая речка, называвшаяся Пайн-Крик. Я часто собирала на берегу камешки, а иногда устраивалась с книгой под пешеходным мостом, построенным еще во времена Депрессии. Однажды, когда я там сидела, по мосту прошел наш сосед и, бросив взгляд через щели на воду, увидел меня и от неожиданности перепугался.

— Я подумал, что ты фея, — сказал он.

Ко времени моего приезда отец обзавелся хозяйством. Стиральная машина, сушилка, плита, холодильник — по моде семидесятых все было желтое, кроме разве что холодильника. Холодильник был белый. Такая хозяйственность со стороны отца меня просто потрясла. Насколько я помнила, у него всегда был один лишь маленький морозильничек, где помещался контейнер для льда, и если мне везло, то и небольшая коробка мороженого. Теперь он купил настоящий, большой холодильник — в надежде, что жизнь пойдет совсем по-другому, но его надеждам не суждено было сбыться.

Чтобы холодильник не стоял совсем уж пустой, я коробками покупала «Оттер», дешевое мороженое в синих картонных стаканчиках. Мне нравилось поднимать крышку, вдыхать влажный пар и доставать очередной стаканчик. Но в конце лета холодильник все равно переехал в амбар. Отец тогда уже понял, что для запаса продуктов, которым мы обходились, такая громадина ни к чему.

Однажды, через много лет, выехав на верховую прогулку и завернув на ранчо, я заглянула в темный амбар и в дальнем углу увидела запылившийся холодильник — в тот раз он мне показался вовсе не таким и большим.

Зато амбар у нас был и впрямь огромный. Отец устроил себе наверху кабинет, откуда открывался потрясающий вид на горный хребет Абсарока. Я редко заходила в отцовские кабинеты, разве что на Гири-стрит, и сюда тоже почти не заглядывала. Здесь к нему нужно было сначала подняться по довольно крутой, в несколько маршей лестнице, а комната была небольшая и явно не рассчитана на гостей. В ней помещался только огромный стол красного дерева, где стояла новая электрическая машинка. Попечатать на этой машинке я даже и не пыталась. Мне прекрасно было известно, что, когда он работает, ему лучше не мешать. Потому и редко туда приходила. Если мне вдруг становилось скучно, то я, зная привычку отца часто смотреть в окно, бесхитростно выходила на задний двор, на дорожку между амбаром и домом, и махала рукой. Если он в ответ поднимал руку, то это означало: «Я скоро закончу».