Чтение онлайн

Женщина пришла почти в семь утра на следующее утро. Когда раздался первый звонок, Делани был в подвале, загружая лопатой уголь в небольшой бойлер-водонагреватель. Фонарик он поставил на ящик из-под молочных бутылок. Услышав звонок, он поначалу подумал, что это снова Бутси. Было что-то настойчивое в этом звонке. Чувство тревоги. И Моники на рабочем месте ещё не было. Он закрыл топку, положил лопату, взял фонарик и поднялся по тёмной лестнице, опасаясь, что звон разбудил малыша. Но Карлито уже и так проснулся и сидел на лестнице внизу; пижама его была в пятнышках – описана. Наверное, он пытался, подумал Делани. Наверное, встал на чашу и попытался. Мальчик обнял ногу Делани, словно стыдясь, а доктор приподнял его и отнёс к двери под навесом. Это займёт всего минуту, прошептал он. Обними меня, а то замёрзнешь.

У калитки стояла женщина, на её вязаной шапочке и плечах лежал снег. Ей было за тридцать, оливкового цвета кожа, длинноватый нос, мощная челюсть и еле заметные усики. Она выглядела грузной в своём тёмно-синем пальто, и обута она была в мужские ботинки. Чёрные глаза блестели. В руках она держала вязаную сумку и ящик из-под сыра.

– Я Роза, – сказала она хриплым голосом. – Меня прислала Анджела.

– Входи, Роза. Входи.

Делани отошёл назад, и она вошла, хрустя ботинками по твёрдому снегу, который нанесло за ночь. Она закрыла за собой калитку. От её пухлых губ шёл пар. Она потопталась на коврике, пока Делани держал дверь в вестибюль открытой, и прошла в коридор. Делани закрыл за ней вторую дверь.

– Это он, да? – сказала она и улыбнулась малышу.

– Его зовут Карлито.

Её улыбка стала ещё шире, обнажив твёрдые белые зубы; она повернулась к Делани.

– Хорошо. А где ванна?

Делани, всё ещё одетый в халат и рабочую рубашку, почистил зубы и сполоснул раковину, пока вода наливалась в небольшую ванну. Над ванной торчала старая душевая трубка. От струящейся воды поднимался пар, и он пальцами протёр окошко в запотевшем зеркале. Дверь ванной комнаты оставалась открытой, и он увидел, как Роза вешает своё пальто на спинку стула. Она выглядела более худой в своём длинном тёмном платье ниже колен над мужскими ботинками. Она вошла в ванную и положила перед унитазом ящик из-под сыра. Раздела мальчика, побросав одежду на пол, и обернула его в большое бежевое полотенце, чтобы не замёрз. Глаза малыша расширились. Что это? Кто это? Сколько же людей в этом мире?

– Ладно, выходите, – сказала она Делани. – Одевайтесь. Я вымою этого мальчика.

Делани вымыл лицо, вытерся и, улыбаясь, закрыл за собой дверь ванной. Натянул брюки, чистую рубашку, носки и башмаки. Из-за двери ему был слышен её низкий ласковый голос: «Какой симпатичный мальчик. Теперь ты красивый и чистый, ты будешь красивым и чистым. А это что такое? Что у нас здесь? Вот теперь и тут красиво и чисто. А волосы? Давай их тоже вымоем. Красивые светлые волосы. Такие нельзя носить грязными».

Спасибо, Роза. Спасибо, Анджела.

Она говорила с лёгким нью-йоркским акцентом, «гарязный» вместо «грязный». Вместо союза «и» – нечто более близкое к «ы». В слове «вещь» слышалась буква «ш». Она определённо не вчера сошла с парохода. А потом зазвонил телефон, впервые за много часов. Он поднял трубку.

– Эй, это я, – сказала Моника. – Я в телефонной компании. Я сказала им, что нам нужен этот проклятый телефон. Я сказала им: эй, он же доктор, люди могут умереть. Затем я застрелила троих парней в приёмной. Это сработало.

Делани засмеялся.

– Что бы я без тебя делал, Моника?

– Вы бы ходили по вызовам, вот что. А пациенты сходили бы с ума, пытаясь к вам прорваться. Я буду минут, может, через двадцать.

– У меня тут для тебя сюрприз.

– Не люблю сюрпризов.

– Этот, возможно, полюбишь.

– Увидимся.

Она повесила трубку. Он застегнул рубашку. Как давно ты здесь, Моника? Сколько уже времени ты работаешь медсестрой, секретарём и вышибалой? С того момента, как мы открыли приём. Ещё до проклятой Депрессии. Со времён президента Гувера. С тех пор, когда Молли завела себе таинственный сад на верхнем этаже, её орлиное гнездо, её убежище. Подальше от Моники, которая раздражала её своей энергией, пунктуальностью или просто ежедневным присутствием. Подальше от пациентов. Подальше от меня. Дверь ванной открылась, и вышла Роза, она мило улыбалась, лицо блестело влагой, одной рукой она прижала малыша к своему пышному бюсту, другой принялась вытаскивать одежду из коляски. Карлито тоже улыбался, показывая на Делани и крутя пальчиком. Она быстро надела на него две рубашки и вельветовые штаны.

– Так, где тут кухня? – спросила она.

Делани проводил её вниз по лестнице до кухни, она опять держала мальчика на руках.

– Такая маленькая, – заметила она мрачно.

Он пустился в объяснения: мол, на этом этаже главным было оборудовать холл, офис и туалет для посетителей, но она толком не слушала его. Они вошли в кухню, она посадила малыша на стул. А Карлито показал на буфет.

– Хвопя, – сказал он.

– Хочешь хлопьев? Хорошо, малыш.

Как она поняла, что «хвопя» – это хлопья? Зазвонил телефон, и Делани поспешил в офис, чтобы ответить. Энни Хаггерти. Что-то с её мамой, на углу улицы Лиспенарда. У неё боли. Идёт кровь, она стонет.

– А где твой отец, Энни? – спросил он, зная, что собеседнице всего четырнадцать лет.

– Ушёл.

– Мама не спит?

– Ну да.

– Кровотечение?

– Да.

– Что?

– Лицо.

– Из носа? Рта? Ушей?

– Да.

– Отовсюду, что ли?

– Да.

– Я буду так скоро, как смогу. Продолжай с ней разговаривать, Энни. Не давай ей заснуть.

– Хорошо.

Он отметил у себя в тетрадке: имя Хаггерти, слово «кровь». Он знал хорошо этот дом. Телефон снова зазвонил. Моника, поторопись. Это была жена Ларри Дорси. Он играл на саксофоне в ресторане одного отеля на Таймс-сквер.

– Док, я насчёт Ларри. Он был ранен в новогоднюю ночь, случилась драка, напились и кидались стульями. Ему разбили голову, но он не пойдёт в больницу святого Винсента. Эти проклятые ирландцы не хотят ходить в больницу.

Он записал её адрес на Бэнк-стрит и вернулся в кухню.

– А у вас звонков побольше, чем у букмекера, – сказала Роза. У неё хороший английский, подумал Делани, какой же она национальности? Карлито наслаждался своими хлопьями.

– Намного больше.

Она исследовала содержимое буфета.

– Маловато кастрюль и сковородок. Холодильник супер, электрический и всё такое. Но в нём не хватает еды для этого малыша.

– Да, конечно, мы купим. Много еды. Может быть, когда моя медсестра Моника вернётся, вы сможете…

– И нам надо избавиться от этой коляски, – сказала она, произнеся слово как «кааляски». – От неё можно подцепить какую-нибудь заразу.

Телефон снова зазвонил.

Улица Лиспенард была основательно засыпана снегом; Делани пробирался к дому № 12, перекладывая тяжёлый кожаный саквояж из одной руки в другую. Сегодня придётся изменить обычному порядку вещей. С утра на вызов, иначе Мэри Хаггерти может умереть. Грузовики протискивались на мясной рынок, где работал мясником Гарри Хаггерти. Делани хорошо знал эту улицу. Здесь работал Герман Мелвилл, прямо в этом здании, ожидал прихода судов, чтобы оформить бумаги на груз. Ему была нужна эта работа, поскольку его книги никто не покупал. Даже сегодня никто в окрестностях ничего не слыхивал о белом ките. И об Ахаве. И о Квиквеге. И о самом Мелвилле… Он поднялся на второй этаж и постучал в дверь.

– Да? – раздался голос девушки.

– Это доктор Делани.

Она отперла дверь и впустила Делани. Девушка была бледна и дрожала, волосы её были спутаны, глаза на мокром месте. В воздухе пахло экскрементами.

– Где твоя мама, Энни?

Она отвела его в спальню, где запах стал сильнее. Распухшее лицо женщины было синего цвета. Её муж в буквальном смысле вышиб из неё дерьмо. Один глаз был закрыт. Второй метался по сторонам от ужаса. Нос был свёрнут набок.

– Энни, – сказал он девушке, – будь добра, вскипяти, пожалуйста, кастрюлю воды.