Чтение онлайн

– Могло быть хуже, – равнодушно пожимает плечами какая-то женщина. – Хотя бы руки работают, то есть повезло.

– Да, пожалуй, – кивает мужик, – хоть как-то двигаться сможет.

Это что? Они про меня? Я что, теперь калека?! Да не может такого быть! Это не может со мной произойти! Зато, кажется, теперь мои могут лупить меня, сколько хотят, я полностью в их власти. Это всё Карина! Новенькая сопля, я её достану! Я её придушу, тварь такую! Я не могу быть калекой, только не это!

Кажется, я что-то кричу, что-то требую, но меня просто игнорируют. Спустя некоторое время в палату опять входит давешняя медсестра, глядящая на меня с брезгливостью. Она тяжело вздыхает и откидывает одеяло, опять полностью меня раскрывая. Я тащу одеяло обратно, чтобы прикрыться, но сразу же очень чувствительно получаю по рукам.

– Калек понатаскали, лучше бы усыпили, как собак, или в озере притопили, – ворчит она, обтирая меня чем-то холодным. – Лежит тут, место занимает.

– Да пошла ты! – кричу я, срываясь на визг. – Я всё папе расскажу!

– У тебя нет папы, – информирует она меня. – И мамы нет. Ты сирота и калека, потому будешь лежать тихо и не мешать, понятно?

Почему-то я сразу верю ей. Каким-то внутренним чутьём я понимаю, что она сказала правду… И предки, получается, от меня отказались? Но почему? За что? Выходит, те мамины слова были правдой? Надо было их удавить! Надо было! Вот выйду отсюда, всех их прирежу, чтобы пускали кровавые пузыри, предатели, я их всех… всех!..

Что со мной будет – вот в чём вопрос. Если мои меня выкинули, то что теперь? Детский дом? Или что? Я даже не представляю, что мне делать. Хочется выть от таких новостей, хочется хоть кому-нибудь сделать больно, хочется убежать. Но убежать я не могу, потому что руки не держат, а ноги… Нет у меня больше ног. Но я так не хочу! Не хочу! Лучше убейте! Гады!

– Убейте, гады! – громко кричу я. – Сволочи, твари, убейте!

Дверь резко распахивается, в палату быстро входит давешняя медсестра и сильно, с оттяжкой, бьёт меня по щекам, раз, другой, третий! Моя голова мотается, крик прерывается, а я ошарашенно смотрю на неё, готовая заплакать, но перед носом как-то мгновенно оказывается внушительный кулак, отчего мне становится понятно – кричать здесь нельзя. Поэтому я плачу, тихо-тихо плачу, стараясь сдержать, задавить рыдания.

Я начинаю понимать, что осталась совсем одна. Ко мне никто не приходит, кроме врача и медсестёр. Они со мной не церемонятся – моют, лазят везде и очень жёстко гасят истерику. При этом внезапно оказывается, что задница чувствительность сохранила хотя бы частично. Хорошая новость в том, что хоть срать под себя не буду, а плохая… Все уколы я отлично чувствую. А они ужас какие болючие, при этом у меня ощущение, что мне эти твари мстят.

Ничего, я их даже из коляски придушить смогу, дайте мне только выбраться отсюда, вы у меня все пожалеете! Все твари! Я выберусь и буду вас сонных резать, каждого и каждую! Сначала медсестёр этих, потом предков-предателей, а Карину на сладкое оставлю. Буду её медленно-медленно, чтобы дохла долго, крыса такая! Не могла по-людски убить!

Но снова открывается дверь, и тварь в зелёной униформе делает мне так больно, что я выгибаюсь и кричу, а она меня по свежему уколу ладонью со всей дури бьёт так, что я едва в обморок от боли не падаю. Как будто им кто-то заплатил… А может, и заплатил? Тот же Васька – у его предков бабла до крыши, может он так мстить? Да легко! Такая же тварь, как и эта су…

***

В больнице я беззащитна. Со мной могут сделать всё что угодно, я и вякнуть не смогу, только вот кроме садистки-медсестры я никому не интересна. Совсем никому, а она… хоть какое-то внимание. Спустя недели две я, кажется, согласна на какое угодно внимание, даже пусть бьют. Быть одной просто невыносимо.

Как-то неожиданно начинаю понимать: это я во всём виновата. Я очень плохая девочка, поэтому всё правильно. Правильно, что делают больно, правильно, что я одна. Не хочу жить, но придётся. Сегодня меня пересадили в коляску, которая теперь будет моим домом навсегда. У меня ничего нет, и никого тоже. Ни дома нет, ни родителей… Сегодня тётка придёт из этого… которые сиротами занимаются.

Интересно, что мне за школу ничего не будет. Физрука посадят, похоже, а мне… Девки ничего не рассказали, а новенькая эта не разговаривает. Говорят, сильное психоэмоциональное потрясение, теперь с ней всё очень плохо. А ведь это я виновата. Я во всём виновата, даже пыталась это следователю рассказать, но он только грустно улыбнулся и ушёл. Не поверил мне. Только злые медсёстры верят в то, что я плохая, никогда не отказывают себе в возможности сделать мне больно.

Со мной не разговаривают, просто игнорируют любые мои попытки с ними заговорить, и всё. А стоит закричать – просто бьют по губам, и всё. Как будто я прокажённая какая-то. Мне кажется, что я схожу с ума, но почему-то всё никак не сойду. Предатели-родители даже не показываются, просто бросили, и всё… Я всё равно их убью! Пусть не прямо сейчас, но убью обязательно! Твари проклятые…

Пусть я сама во всём виновата, но они же родители, они обязаны же! Не хочу! Не хочу быть такой! Ай! За что?

– За что?! – вскидываюсь я.

– Это ты Каринку замучила, тварь… – впервые за долгое время слышу я ответ. Даже не ответ – шипение. – Ты, что бы ни говорили, я знаю! За Стронцеву тебя убить мало, но ты будешь жить. Жить и помнить!

И тут я всё понимаю – они действительно мне мстят. Но кто они ей, кто? Почему они сейчас… Хотя я понимаю, почему… Ведь я действительно, получается, замучила новенькую. И получила свою расплату, видимо, переполнив чью-то чашу терпения. Поэтому я опускаю голову и замолкаю, ведь они правы. А мне поделом.

После этого я много думаю. Меня оставляют одну, не запирая окно и не пряча всякие колюще-режущие. Наверное, надеются на то, что я сама себя убью, но я просто не могу. Один раз даже взяла в руку нож, казалось бы, чего проще, но просто не смогла. Поэтому я лежу и вспоминаю всех тех, кого била, над кем издевалась… Они же молили о пощаде, а потом проклинали меня, но я не верила в то, что эти проклятия чего-то стоят. Вот теперь пришлось поверить, потому что, видимо, настигли они меня.

– Тут? – слышу я спокойный и какой-то очень равнодушный голос, выплывая из своих мыслей. – Ещё одна калека?

– Да, но руки работают, и способна себя сама обслужить, – отвечает ей голос моего врача. – Прошу.

В палату входит дородная дама в костюме и с брезгливым взглядом. Ну, это понятно, она-то к инвалиду пришла, хотя все здесь с каким-то садистским удовольствием называют меня именно калекой, как будто им нравятся мои слёзы. А может, и нравятся, кто же знает… Так вот эта дама входит, по-хозяйски берёт стул и усаживается рядом с моей кроватью.

– Так, ты у нас Мария Нефёдова, – сообщает мне она непривычную фамилию. – Твои приёмные родители тебя разудочерили, поэтому носить их фамилию ты не можешь.

Ещё один сокрушительный удар – я не была родной, значит, ничего они не были обязаны. Это только к родным, а я, получается… Поэтому и выкинули. Зачем я им такая нужна? Всё правильно, даже мстить, получается, не за что. Женщина из какой-то опеки убеждается в том, что информация до меня дошла, и продолжает.

– Несмотря на то что обслуживаться ты вроде бы можешь, сначала отправишься в хоспис, – сообщает она мне. – Свободного места в детском доме для тебя нет, а так хоть будет кому за тобой приглядеть.