Чтение онлайн

И встал, и встал обновленным. Все наносное, ложное, все застившее ему жизнь вдруг расточилось, было растворено жгучим, древним ядом. Ядовитое знание выжгло из его души чужую магию, заблуждения и иллюзии, ни к чему не ведущие надежды и безосновательное чувство вины.

Тот, кого Руслан Обухов знал под именем полковника Семенца, которому он желал жить сто лет, давно справил столетний юбилей. Он жил на свете давно, так давно, что забыл некоторые свои воплощения – те, которые прошли без чрезвычайных происшествий.

Он очень устал, но жил – может быть, потому, что был силен. Может быть, потому, что ему хватало сил радоваться жизни и удивляться ей. А еще потому, что когда-то ему было обещано, что он до тех пор не умрет, пока сам не захочет этого. А еще…

Еще полковник любил доводить начатое дело до конца. Слишком многие дела ему мешали завершить как люди, так и вмешательство сил потусторонних. Иной раз даже трудно было отличить, какого рода обстоятельства сыграли свою роль. Несколько раз его убивали – последний раз в кровавом тридцать восьмом году. Тогда ему прочитали приговор… а через несколько секунд он уже лежал на полу с пулей в затылке.

Он был рад тому, что успел предпринять кое-какие шаги, чтобы воспрепятствовать уничтожению тела. Он опасался, что не сможет вернуться без физического тела и тогда его практически вечная жизнь не имела бы смысла, вот какая ирония… И во время чтения приговора он боялся не смерти, а мясорубки. Многие бездумно произносят словосочетание «мясорубка НКВД», не подозревая, что мясорубка эта существовала и долгие годы работала, перемалывая тела расстрелянных в кровавый фарш, который потом спускали в канализационные трубы. Пройдя через мясорубку, нечего было рассчитывать на воскресение – только труба архангела помогла бы Безымянному.

Тогда он носил фамилию Безымянный, и тогда уже это были не настоящее его имя и не настоящая фамилия. Настоящую он потерял и сам забыл когда.

Через Мессинский пролив, через Тирренское море корабль шел к Неаполю. Ваське нездоровилось. У него кружилась голова, болел живот, и во рту то и дело скапливалась горькая, как полынь, слюна. Все же он сошел на берег. От ярких красок итальянского полудня болели глаза. Он шел, сам не зная куда, смутно он осознавал, что надо бы вернуться на корабль, но все равно шел, как будто кто-то звал его. Ему хотелось пить, и он зашел в маленькую тратторию. Мрачноватый хозяин с темными, словно углем подведенными глазами подал ему стакан ледяной воды пополам с вином. Василий выпил, и у него заломило лоб. Он еще долго шел, а потом присел на каких-то ступеньках и не то потерял сознание, не то заснул, привалившись к стене. На стене была фреска, изображающая собаку, держащую в зубах факел [6] . В бреду ему казалось, что пес лижет ему лицо – прохладным, влажным языком.

Когда Василий проснулся, то обнаружил себя лежащим в кровати, на грубых, но чистых простынях. Человек в белых одеждах обтирал ему лицо влажным платком. Платок пах уксусом. Васька чихнул, и человек в белом приветствовал его трескучей итальянской скороговоркой, абсолютно непонятной. Хорошо, что Василий преуспевал в языках и по латыни был первым учеником. Кое-как собрав известные ему слова, он объяснил, кто он и откуда. Человек в белом все понял и ответил тоже на латыни, на этот раз он говорил медленно, и Васька все понял. Он заболел. Его нашли монахи и приютили здесь, в гостеприимной обители. На корабль дали знать, но срочный фрахт не позволил команде ждать выздоровления помощника кока. Капитан обещал забрать его на обратном пути, а пока что препоручил заботам братьев-доминиканцев. Очевидно, они заботились о мальчике хорошо, и те пряно пахнущие отвары, что давали ему по утрам, тоже сделали свое дело, и через неделю Васька совсем оправился, а еще через неделю заговорил на итальянском. Это оказалось очень легко. Все же он был, несмотря на все испытания, совсем ребенком и порядком докучал монахам – иначе зачем бы они начали учить его, распределив между собой обязанности педагогов? Математику ему преподавал брат Винсент, фанатик с бешеными глазами инквизитора; в искусствах наставлял брат Себастьян, юный и нежный, как девушка, сам талантливый поэт; географии обучал брат Чезаре, обезноженный параличом толстяк, в прошлом сам объездивший весь мир, несший свет Христов языческим племенам. Брату Сальваторе полагалось читать воспитаннику курс богословия, но остановились они на пяти доказательствах [7] , а вслед за тем перешли на изучение иных наук, к богословию имеющих отношение косвенное. Мальчик привязался к брату Сальваторе, его старое, словно выдубленное лицо, сухие, как у мумии, руки и нездешний свет на дне черных глаз внушили ему доверие, и он рассказал ему все о себе. Брат Сальваторе не только поверил, но и обрадовался:

– Бог привел тебя сюда, дитя мое. Отложим Кампанеллу и Экхарта, я научу тебя всему, что знаю сам. Тебе пригодится это горькое, тайное знание, ведь вся твоя жизнь будет борьбой со злом. Знаешь, нынче многие полагают, что дьявол существует только лишь в человеческих душах, что черную суть его составляем, словно мозаику, своими грехами мы все. Старые и молодые, дети и женщины, праведники и грешники… Я не вижу конца этому заблуждению и имею основания предполагать, что далее оно лишь укоренится и – увы! – слишком дорого обойдется человечеству! Чаю не дожить до этого момента…

Мальчик не ошибся в выборе. Брата Сальваторе в монастыре считали чудаком, почти еретиком, почти сумасшедшим. Но все прощалось ему – отчасти из-за преклонных лет, отчасти из-за того, что он был сказочно богат, и все его состояние со временем должно было отойти ордену. Вот каков был новый наставник послушника!

Монах-доминиканец, гордившийся древностью своего рода, учил его тому же, что и темная русская старуха Анисьюшка. Он огранил данный мальчику с рождения дар видеть, он научил его, как жить с этим, чтобы не сойти с ума и, самое главное, чтобы люди не сочли его безумцем. Потому что там, за стенами обители доминиканцев, шла другая жизнь и властвовали иные законы… Здесь же была тишина, нарушаемая порой глубокими аккордами органа, доносящимися из храма. По кельям таились шорохи и тени, из углов тянуло прелой сыростью. Монастырь наполнен был мрачноватыми тайнами и пронизан духом Средневековья. Обширный подвал, наполовину занятый под винное хранилище, наполовину заброшенный, таил свои неприятные секреты – то тут, то там виднелись вделанные в потолок и стену кольца и крюки. К ним приковывали кого-то? Или располагались здесь приспособления для пыток? Об этом знать не хотелось. Впрочем, узнав о страхах ученика, брат Сальваторе только рассмеялся.

– Некогда там хранили колбасы, окорока и сыры – дабы до них не добрались крысы, – а вовсе не подвешивали несчастных узников.

И все же, когда мальчик спускался в подвал, ему чудилось, что он увидит в каком-нибудь закутке прикованный к стене скелет. А череп, должно быть, лежит в сторонке и смотрит на мир черными провалами глаз – укоризненно и печально.

А одну монастырскую легенду Василий развенчал самолично.

В трапезной якобы водилось привидение. По ночам там порой так выло и стонало, мучительно-надрывно – такие звуки могла издавать только оплакивающие свои грехи душа, и ходил слух, что мается в трапезной не кто иной, как монах по прозвищу брат Поварешка, преставившийся не менее тридцати лет назад. Обстоятельства его гибели были трагичны. Толстяк, подверженный греху пьянства, угостившись без меры граппой stravecchia, нырнул головой в самую большую свою кастрюлю, полную кипящего бараньего бульона. Должно быть, привратник Петр не пустил его в царствие небесное, не узнав верного служителя Господа в обваренном пьянчужке. С тех пор, говорят, в иные ночи можно увидеть брата Поварешку в трапезной – он плачет и жалуется на свою горькую участь.

Но те, кто жили в монастыре дольше, уверяли, мол, стоны и вопли начались еще при жизни брата Поварешки, с самого момента воздвижения монастыря, и упоминаются даже в старых книгах. Всегда находился какой-нибудь неудачливый монах, закончивший путь земной не в своей постели, так что сомнительная честь завывать в трапезной переходила от одного покойника к другому. Но мальчик знал, что никакого привидения нет, что брат Поварешка был узнан привратником и допущен к престолу Господа, а занятия физикой помогли ему и доискаться причин. Заметил он, что явления призрака происходили только в те ночи, когда задувал сирокко. Огненный африканский ветер хлестал прямо в окна трапезной, попадал в ниши, невесть для каких целей сделанные затейником-архитектором, и не мог оттуда выбраться и завывал, беснуясь от собственной слабости.

А настоящего призрака, обитающего в замке, никто не мог видеть и слышать, потому что он сам не хотел этого. Его присутствие выдавало только понижение температуры, неочевидное, но все же заметное. В местах, где он появлялся, монахи чувствовали себя неуютно и начинали шептать молитвы, а их четки постукивали, как кости. Вероятно, при жизни он был богатым и знатным человеком, и мальчик рассказал о нем брату Сальваторе. Тот кивнул:

– Я знал о нем, но не видел. С возрастом мое зрение, истинное зрение, начинает слабеть. И не могу сказать, что это меня сильно огорчает. Некоторых вещей лучше не видеть – они не предназначены для человека. Как он выглядит, ты говоришь?

Васька описал призрака, как мог. На нем были красные, шитые золотом одежды, и кровавые пятна на красном были почти незаметны. У него было смуглое и бледное лицо. Мальчик уже знал, что призраки бывают либо злы и свирепы, либо печальны и словно бы смущены. Смущает их, вероятно, непонятная необходимость оставаться в этом мире после смерти и пугать живых, смущает неопределенность собственного положения… Но этот был не таков, он не гневался и не печалился. Он был слишком горд для этого – именно гордость выражало породистое лицо, плоть которого давно уже истлела в земле и стала землею. Этот призрак мог бы показаться падшим ангелом.