Чтение онлайн

— Пойдешь сегодня с Михаилом Северьяновичем медмедя бить, — сказал, как отрезал, отец.

— А кто на бутаре будет? — удивленно развел руками сын.

— Не твое дело, — в приказном порядке загремел властный начальник артели. — Собирайся! Гнедка под седло! Да сначала принеси из колбы тот самородок. Ну, что на той неделе отмыли.

Иван ушел, но вернулся очень быстро. Он принес в своей ладони продолговатый, корявой формы камень тусклого цвета поздних жаркое — золотой самородок, передал его отцу. Тот, в свою очередь приподняв его на всеобщее обозрение, подержал на открытой руке, передал Михаилу:

— Хватит ли?

— Не знаю, — осматривая камень со всех сторон, ответил медвежатник. — Надыть сначала на обушке обстучать… подправить.

Кто-то из мужиков принес топор, горный молоток. Михаил воткнул жало в чурку, положил золото на железный затылок, стал стучать по нему молоточком, придавая округлую форму. По его спокойствию на лице, равнодушию, уверенности, с какой он выкатывал золотую пулю, можно было догадаться, что подобное изделие мастеру уже приходилось делать. Возможно, не единожды.

Очень скоро под ударами молотка отталкивающего вида камень принял правильную форму увесистого шарика желтого цвета. Медвежатник сделал еще несколько осторожных, правильных ударов, взял золотую пулю пальцами, показал всем и, передавая Григорию, удовлетворенно заключил:

— Готово! Может, немного больше, чем надо, но это даже лучше, с натягом по стволу пойдет!

— Эхма! Хороша котлетка! Однако зверю урон немалый предоставит, если ладно направить, — соглашаясь с ним, подтвердил Григорий и, нахмурив брови, наказал сыну: — Бей по костям, чтобы навылет не прошла. Потом спрошу! Не будет золота — вдвойне отработаешь. Ночью!

Иван согласно кивнул головой: понял! А сам подумал: «Куда лучше стрелять? Ладно, потом у дядьки Михаила по дороге спрошу».

Тут же принесли фузею: старое, длинное, курковое, с граненым стволом, ружье. Возможно, с ним сам Кутузов гонял французов в 1812 году под Москвой. Но для своего ветхого, преклонно-досточтимого возраста фузея выглядела очень даже неплохо. Потому что находилось в хороших руках. Григорий высыпал из мешочка на ладонь горсть черного пороха, прикинул взглядом, посмотрел на мужиков:

— Хватит ли?

— Зело борзо! — подхватил Тишка Косолапов. — Добавь еще жменьку, чтоб с пулей зараз душа вылетела!

— У тебя все так. Сам мал, как заяц, а баба Лушка — конь на телеге не увезет! — урезонил его Григорий.

Старатели засмеялись. Тишка вспыхнул:

— Завидуешь? Зато все мое!

Засыпали в ствол порох. Сверху шомполом затрамбовали пучок еловой бороды. На нее забили пулю. На пенек шептала намазали липкой, пихтовой смолы, налепили капсюль. Григорий потянул ремень ружья — крепкий, не порвется, передал фузею сыну:

— Смотри у меня, не подведи!

Анна Семеновна, узнав, что сына собирают на медвежью охоту, тут же побелела:

— Как так? Да он только два раза медмедя видел…

— Но! Ты мне еще! — загремел грозным голосом Григорий. — Мужику двадцать пять годов, картошка в штанах переросла! А ты ему — указ! Соску в дорогу дай!

Матушка замолчала, уткнулась глазами в платок, негромко зашептала сыну на ухо:

— Ты уж, Ваня, за кедрами хоронись!

— Маманя! Что вы? Люди смотрят! — сконфуженно ответил Иван.

— Собак своих закройте, чтобы под ногами не путались, — нервно попросил Михаил, седлая своего Карьку.

Когда все было готово к дороге, медвежатник отозвал Ивана в сторону, протянул телогрейку Натальи:

— Надень!

— Зачем это? — удивился парень.

— А когда вдруг бежать надумаешь, посмотри, во что одет: как на тебя потом твоя девка смотреть будет.

Михаил отпустил собак. Зверовые кобели — отец и сын — метнулись по поляне, одним махом перепрыгнув речку, растворились в тайге. Охотники сели на коней, закинули за спины ружья, тронули уздечки:

— С Богом!

Впереди, спокойно направляя в хребет Карьку, поехал Михаил Самойлов. За ним, повторяя след, на Гнедко — Иван. Сзади, у приземистых домов, провожая, собрались все жители старательского поселка. Осеняя крестом дорогу, молились женщины. Впереди, перед мужиками, гордо скрестив на груди руки, стоял отец, Григорий Феоктистович. Где-то в сторонке, в окружении подруг, будто поправляя на голове платок, махала рукой встревоженная Наташа.

Михаил косо посмотрел за спину, сурово сплюнул через левое плечо: «Однако не к добру выстроились. Провожают как насмерть… Как бы чего не случилось».

На первом прилавке, перед крутым взломом Михаил приостановил Карьку, поджидая Ивана. Когда тот поравнялся лошадьми, медвежатник негромко наказал:

— Отсюда тише поедем, чтобы кони не запарились. В нашем деле надо дышать спокойно, чтобы меньше шуметь. Зверь-то запалившегося человека за две версты чует, — и уже с улыбкой, стараясь успокоить напарника другими мыслями, напомнил о синяке: — Что, Ваньша, пострадал за любовь свою?

Иван хмуро отвернул голову, сурово ответил:

— В следующий раз я ему винта накручу. Пусть спасибо скажет, что сучок под пятку попал… Споткнулся я, а он вороном налетел.

— Ну, ладно уж. Чего там? Дело молодое! Еще на свадьбу своего соперника позовешь. Без этого не бывает. А что, Ваньша, как медмедя приходилось бить?

— Так, по случаю. Один раз с коня, далеко пулял: через поляну из этой фузеи. Ехал по логу, а на другой стороне зверь пасся. Показалось мне, что это сохатый. Большое расстояние, а все одно, дай, думаю, попробую, попаду или нет? Ну, и прицелился ладом, жахнул! Дым рассеялся — нет никого. Поехал посмотреть, а Карька храпит, не идет. Привязал коня, а сам кустами. Подошел, а там медведь доходит… Удачно получилось. А второй-то раз смешно вышло. В прошлом году за рябчиками пошел. Иду себе, в пикульку насвистываю. В стволе — дробь мелкая. В березняке рябчик откликается. Я крадусь к нему потихоньку. Иду, самому шагов не слышно. Стал через полянку проходить, все внимание вперед. Вдруг слышу: рядом кто-то сопит. Голову повернул, а в трех шагах, слева, медведь спит. Морду вытянул, глаза закрыл, на солнышке греется. От удовольствия только норки свистят. Тут уж мне делать нечего: струхнул я маленько. Как есть, стволом повел да и выстрелил между ушей.

— Ну и?..

— Что и?.. Тот даже не вздрогнул, сразу помер.

Михаил захохотал, качаясь в седле:

— Вот те! Проспал медмедь свою шкуру! Представляю, как все было…

Когда пыл веселья медвежатника немного остыл, охотник прищурил глаза, посмотрел парню прямо в лицо:

— А вот так, на сход, когда зверь неподалеку будет, куда целить будешь?

— В бок, куда же еще? — уверенно ответил Иван.

— В бок — понятие растяжимое. Можно и по требухе врезать! — и, уже поучая: — Когда зверь к тебе стороной стоит, в плечо целься, в самую лопатку, что из-под шкуры выпирает: самое убойное место! Если прямо стоит, на четырех костях, в лоб никогда не бей: пуля всегда рикошет даст.