Сендер Бланк и его семейка
Шрифт:
— Колкостями, Ревекка? Я не знаю, кто еще умеет так уколоть, как вы, Ревекка?
— Соня! Вы только вчера приехали и уже затеваете ссору! Вы думаете, что это все еще те времена, когда вы жили у нас на хлебах?
— У вас на хлебах, Ревекка?
Кто знает, чем бы все это кончилось, если б в эту самую минуту мимо них не пробежал молодой господин Бланк, Маркус Бланк, с которым мы скоро познакомимся, и если б он не взглянул на наших дам с улыбочкой, которую они обе сочли для себя в высшей степени оскорбительной.
— Что вы скажете о «нем», Соня?
— О вашем брате, Ревекка? Что я могу сказать? Славный молодой человек, очень милый молодой человек. Жаль только, что он до сих пор еще не удрал, не ограбил отца и не отправился шарлатанить.
— Не удрал?
— Знаете что, вот вам письмецо, прочтите — тогда узнаете.
И одна дама отдала другой письмо, которое мы разрешим себе передать читателю слово в слово, как документ, необходимый для развития нашего романа.
«Мой дорогой Арье-Лейб! Мой благородный учитель! Мой добрый товарищ! Мой дорогой друг! Что же будет со мной? Я не могу это больше переносить! Чем дальше, тем все хуже и хуже. Что делать? Меня мучают, меня держат на железной цепи, меня оскорбляют на каждом шагу! Мне сватают невест, меня хотят женить. Вы понимаете, Арье-Лейб? Женить насильно! Мне хотят навязать жену… И все это в девятнадцать лет! Вы понимаете? Меня хотят продать, как продают вещь, совершенно так, как описывается в романах! И когда? Когда я так далек от этого, еще дальше, чем вы от меня! Арье-Лейб! О добрый, милый, дорогой Арье-Лейб! Посоветуйте: я готов на все! Я чувствую, что в эту минуту у меня выросли крылья, — и я мог бы улететь куда глаза глядят и скитаться по белу свету! Только бы подальше отсюда, подальше от этих диких зверей, злодеев, деспотов, тиранов, в которых нет ничего человеческого, которые не имеют понятия о просвещении, которые ничего не слышали о цивилизации, которые душой и телом преданы деньгам и всем своим глупым, слепым, низменным инстинктам. О! Никто, никто меня не понимает, только вы, Арье-Лейб! Вы один во всем мире! Как вырваться отсюда? Нанять мне учителя они не желают, покупать мне книги не хотят, — и я одинок, одинок, как отшельник, как путник в пустыне. Мне некому даже открыть свое наболевшее сердце, кроме вас, мой благородный Арье-Лейб, но и это сопряжено с большими трудностями, я боюсь писать, чтоб они не заметили. А вы знаете, как тяжела опека моего отца. Поэтому я не могу писать вам часто. Относить письма на почту я тоже не могу, боюсь, чтоб не увидели. Вы же знаете, как все здесь неотступно следят друг за другом. Поэтому я вынужден послать это письмо через нашего Фройку, который причиняет мне много волнений и хлопот, пока я не уговорю его и хорошо не заплачу, — вы помните, какой это мерзавец и вор… Заклинаю вас, Арье-Лейб, ответьте мне поскорее и посоветуйте как истинный друг: что мне делать? Теперь я вас послушаюсь, выполню все, что вы прикажете. Я готов броситься даже в огонь! Письма посылайте по прежнему адресу и не забудьте указать: «Для передачи Фройке Крокману», а то я пропал!
Ваш верный ученик, преданный товарищ и лучший, лучший друг
Маркус Бланк.
P. S. Арье-Лейб! Вы помните, вероятно, нашего зятя Осипа Земеля. Этот хвастун не так давно прислал письмо, что открывает новое дело, американскую прачечную, и надеется выиграть большой процесс в полтора миллиона! Совершенно ясно, что ему даже не ответили…
Ваш Маркус».
— Где вы взяли это письмо, Соня?
— Где? Его дал мне ваш Осип, представьте, сам Осип!
— Мой Осип? Каким образом? Что это значит?
Письмо вмиг оживило озабоченную, убитую горем Ревекку. Это была женщина красивая, стройная, свежая, несмотря на рыжие волосы и серые глаза.
А вот нам портрет Сони: маленькая, черненькая, живая, с совершенно черными волосами, с большими черными глазами, маленьким носиком и крепко сжатым, словно зашнурованным ротиком. Ямочки украшали ее щеки, даже когда она не улыбалась.
— Сонечка! Душечка! — весьма дружелюбно обратилась Ревекка к своей невестке. — Я прошу вас, идите поговорите с Осипом. Пусть он расскажет вам, где раздобыл это самое письмо. Все, все, все узнайте, я прошу вас, Сонечка, дорогая! Сейчас же бегите наверх. Я зайду к папа и пришлю вам Осипа. Скорее!
— Сию минутку! — ответила Соня, и обе наши уважаемые дамы, как птички, вспорхнули на второй этаж, куда мы просим пожаловать также и наших читателей.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Актеры играют отлично
Как все достойные романисты, мы обязаны описать дом Сендера Бланка, не пропустив ни одной подробности. Но так как нам чрезвычайно любопытно посмотреть, как выглядит господин Бланк за несколько часов до смерти, то описание его прекрасного дома мы отложим до другого раза, а сейчас последуем за нашей уважаемой героиней, Ревеккой Земель, прямо в кабинет Сендера.
Острый запах лекарств вызывает в нашем воображении образ лежащего пластом больного, с бледным лицом, с остекленевшими глазами и запекшимися губами. Мы чувствуем, что смерть уже свила здесь свое гнездо и ангел смерти притаился где-то в углу, с длинным мечом в руке, и подстерегает душу больного. Мороз пробегает по коже, и каждый, каких бы свободных взглядов он ни держался, задумывается над последним часом нашей быстротекущей жизни, и каждый начинает философствовать на свой манер. Математик говорит, что мир подобен кругу, и в центре его — смерть, а мы, люди, — не более чем радиусы разной длины, которые сходятся в одной точке… Часовой мастер говорит, что весь мир — циферблат, стрелки — наша жизнь, маятник — это мы, и когда гиря опустилась до предела, значит наша песенка спета… Сапожник говорит, что мир — это, не будь рядом помянуто, голенище, а человек — молоток… Балагула говорит, что весь мир создан только для балагулы. Но почему же на земле копошится столько людей? «Это, — говорит он, — наши пассажиры, они приносят нам доход…» Я сам слышал, как бондарь сказал, что мир похож, простите, на бочку, и как только она рассохнется, он, бондарь, будет набивать на нее обручи…
Когда мы вошли к больному Сендеру, нашему взору представилась такая картина: на большой железной кровати лежит животом вверх человек лет пятидесяти, с рыжими волосами и большой рыжей бородой; все лицо его и руки покрыты золотистыми волосами; глаза прикрывают длинные рыжие ресницы. Сходство его с дочерью Ревеккой очень заметно.
Сендер спал, казалось, здоровым, сладким сном, на щеках его играл румянец.
Ревекка тихо подошла к кровати и приложила палец к губам: «Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!» Несчастный больной проснулся, открыл свои большие серые глаза, и тут, как из пустой бочки, прозвучал стон:
— Ой, конец мне приходит! Конец.
От этого стона, казалось, задрожали стекла. В одну минуту веселое красивое лицо Ревекки изменилось, на ее прекрасном белом лбу залегли глубокие-глубокие морщины, глаза ее увлажнились неподдельными горькими слезами.
— Отец! — сказала наша героиня, знаками приказывая Осипу выйти, и села у изголовья отца, положив ему на лоб свою мягкую белую руку. — Отец! Выздоравливай, довольно. Смотри, как ты изменился! Крепись! Не падай духом.
— Ой, плохо, плохо, дочка! — ответил ей отец. — Конец! Конец! Один бог знает, доживу ли я до завтра, один бог знает! Рива! Дети! Хаим! Маркус! Где вы? Где люди? Зовите ко мне людей! Я хочу написать… за… завещание!
— Завещание? Бог знает, что ты говоришь, отец! Для чего тебе понадобилось вдруг завещание! Если даже ты болен, что из этого? Случается! Человек не железо…
— О… ой, дочка, я хочу написать завещание. Мне осталось жить и мучиться несколько считанных часов. Помогите! Помогите!
Эти крики подняли на ноги весь дом. Перво-наперво Мириам-Хая, жена Сендера, упала в обморок. Все мы знаем, как легко падают в обморок слабые женщины. К ней подбежала мадам Соня, с таким страшным криком «мамаша!», что если бы Мириам-Хая и вправду была без чувств, она пришла бы в себя. И она действительно очнулась, открыла глаза и, положив голову невестке на грудь, принялась причитать: она несчастна и одинока, она останется совершенно беспомощной, несчастной вдовой — молодой и несчастной вдовой! Кто о ней позаботится?
Глядя на нее, Соня обливалась слезами. От великой жалости она почти забыла собственные невзгоды и принялась утешать «несчастную вдову» трогательными и душераздирающими словами:
— Перестаньте горевать, мамаша, перестаньте! Не забывайте бога и не гневите его своими жалобами. Бог вас не оставит. Вы молоды, и судьба ваша еще неизвестна. Не вы первая и не вы последняя. Бог может даровать вам счастливую жизнь, и вы будете еще счастливы. Отец, вероятно, в последнюю минуту не забудет вас и обеспечит. Но вот я, мамаша, я не могу сравнить себя с вами. У меня куча детей, будет особой милостью божьей, если свекор не забудет и нас с мужем. Вы знаете, у меня в жизни не было еще хорошей минуты, только нужда, горе, невзгоды, хотя мой Хаим честный, тихий, порядочный молодой человек. Не то что шарлатан Осип, который, говорят, проигрывает за год в карты столько, сколько мы проживаем с мужем и детьми. А ведь вы знаете, сколько подарков Ревекка получает от отца, а я, кроме приданого… Что говорить!..
При этих словах бедняжка Соня спрятала свое заплаканное лицо на груди у Мириам-Хаи; и так обе эти бедные, несчастные женщины изливали друг другу свои души, открывали свои наболевшие сердца, в которых с давних пор затаилась зависть, ненависть, досада и многие другие чувства… Мы все таковы, читатель; кто больше, кто меньше, кто умнее, кто глупее, кто явно, кто тайно, но все мы эгоисты, вы уж на меня не обижайтесь! Правда, есть у нас один знакомый, — реб Герц, или реб Зорах, это неважно, — я хорошо помню, как года два или три тому назад, когда этот самый реб Герц, или реб Зорах, собрался в последний путь, его дети и друзья приехали к нему. Стоило тогда посмотреть, с какой трогательной нежностью, с какой неподдельной преданностью и любовью эта семья ухаживала за больным и не отходила от него ни на шаг! Стоило посмотреть, как все домочадцы окружили врача и как, опережая друг друга, старались услужить больному. И представьте, все забыли о себе и занимались только больным; до последней минуты его жена и дети даже не подумали о своем положении, не то что наши уважаемые дамы Мириам-Хая Бланк с ее милейшей невесткой Соней Бланк, преждевременно оплакивавшие, как вы видели, не господина Бланка, собравшегося умирать, а самих себя. Представьте себе, что в то время, как реб Герц, или реб Зорах, боролся с ангелом смерти, никому и в голову не приходили мысли о каком-то там завещании или обеспечении. Если б кто-нибудь хоть заикнулся об этом, его слова глубоко оскорбили бы всю семью. Да, все было не так, как здесь, у нашего прославленного господина Бланка, где мадам Ревекка Земель сделала знак своему обожаемому супругу, Осипу Земелю, поскорей бежать за раввином и нотариусом. А когда этот мировой дипломат, с которым читатели сейчас познакомятся несколько ближе, когда этот господин Земель, говорю я, пришел к нотариусу, он завел довольно длинный разговор о законах вообще и о нравах на наследство в частности. И тут он показал, каковы его познания в этой области. Правда, он, слава богу, не так уж нуждается, но все же его не оставляет надежда, что возлюбленный тесть, господин Бланк, отпишет ему самую большую часть наследства, так как его, Осипа, он любит, как родного сына. И позже, когда нотариус и прочие официальные лица пришли к больному, Осип суетился вокруг них, ухаживал за ними, был настроен так радостно, что кто-нибудь со стороны мог подумать, будто здесь пишут брачный договор, а не завещание, словно здесь свадьба, а не смертный час, не прощание с жизнью… Не растерялась и Ревекка: эта преданная дочь не отходила от больного отца ни на минуту, ни на секунду. На ее лице было написано такое горе, такая глубокая скорбь, что сам больной утешал ее:
— Что ты плачешь, дурочка?
Эти несколько слов открыли у нежной дочери новый родник слез. Лишь с большим трудом смогла она выкрикнуть:
— Отец! Не надо! Не надо!
— Что, дурочка? Чего не надо?
— Не надо завещания! Не надо! Я не хочу! Я не могу этого вынести! Ты еще долго, долго будешь жить!
— Иди, иди, дурочка! Ты же видишь, что я умираю!
— Не надо! Не надо!
О чем думала про себя прекрасная Ревекка, когда кричала «не надо, не надо»?
Нелегко узнать, милый друг, что мы с вами думаем про себя. Это вообще очень трудное дело — угадать, что таится у каждого в душе. В наше время и совсем не найти такого дурака, который открыто взялся бы утверждать, будто знает, что тот или иной думает. Каждый волен в своих мыслях и может с ними обходиться по своему разумению. Во всяком случае, я могу вам сообщить, что после слез и криков «не надо! не надо!» наша милая героиня Ревекка — я видел это своими собственными глазами — позвала своего благоверного и о чем-то шепталась с ним несколько минут, а глаза у нее при этом были сухие, как перец. О чем говорили супруги, я до сих пор не знаю, я уловил только несколько слов: «наследство…», «завещание…», «часть…», «закон…», «восьмая часть…», «сын…», «дочь…». Но и этого для нас достаточно, мы уже догадываемся, о чем эта милая чета совещалась между собой. Мадам Ревекка была чем-то очень озабочена, как предприниматель, совершающий крупную сделку, а господин Осип Земель засунул обе руки в карманы брюк, задрал нос, оседланный дымчатыми очками, и, сильно скрипя ботинками, как бы слегка подпрыгивал; на его веселом лице было ясно написано, что у него сегодня отличное настроение…