Чтение онлайн

Но я знаю, что больше всего виновата смерть, начавшая медленное, но неотвратимое шествие к порогу нашего дома, парящая над его крышей и сообщающая всем, что с нами лучше не знаться.

Сестра Хэммонд уехала на велосипеде. Я видела, как миссис Пеккитт и миссис Смит попрощались с ней и потащили детей домой пить чай. Вскоре на улице станет тихо и пусто, а в тех счастливых домах, где есть телевизор, все – хоть я этого и не вижу – соберутся возле экранов. Я представляю себе, как они смотрят «Полчаса с Хэнкоком» или кулинарную программу с Маргаритой Пэттен, а может быть, новости спорта. Девочки в школе болтают о музыкальных программах, о «Шести с половиной», а иногда – о «Круто для кошек», и судя по всему, это довольно занятно. Но я не в курсе всего этого. Мой отец не одобряет телевизора, радио терпит с трудом, и уж, конечно, не любит рок-н-ролла. Я и сама ко всему этому равнодушна, но мне бы очень хотелось посмотреть программу «Ночное небо». Мисс Стил рассказывала о ней в школе, и мне понравилось, ведь я очень часто сижу на подоконнике и смотрю на небо.

Жду, когда наконец наступит ночь, когда отец отправится спать и я смогу прокрасться по коридору, сесть в кресло рядом с маминой постелью и поговорить с ней или, быть может, почитать вслух, если она захочет. Однако отец все еще в ее комнате, несмотря на то, что скоро девять. Я слышу хриплый голос мамы, перемежающийся кашлем, и нетерпеливое, лающее отцовское стаккато. Интересно, о чем они разговаривают? Я часто задаюсь вопросом, что именно свело их вместе, потому что нет в этом огромном, бескрайнем мире двух более непохожих людей, чем Джордж и Констанс Холлоуэй, почтенных обитателей Баф-роуд, Лимпсфилд. Мой отец родился в этих стенах, здесь жили его родители, и сам он, по всей видимости, умрет в этом доме, такой же респектабельный, как всегда. По утрам он в темном костюме и котелке уходит в банк, а по вечерам возвращается домой, чтобы поужинать с женой и дочерью. Ему ни к чему перемены; у него почти не осталось желаний. Ему не нужна луна. А вот мама часто говорит мне, что люди, которые пережили две версии ада, просто обязаны преобразовать этот мир. «Достань луну с неба, Лиззи», – вот что она сказала, когда я успешно сдала экзамены в одиннадцать лет и когда она впервые провожала меня в гимназию.

Не думаю, что мой отец вообще знает, что такое луна: в доме номер семь по Баф-роуд вельветовые шторы – висящие на окнах с тех пор, как моя прапрабабушка Элис повесила их перед Великой войной [3] , – задергивают в восемь часов (а спать он ложится в половине одиннадцатого) и никогда не отодвигают до четверти седьмого по утрам. Что заставило мою мать впорхнуть в его жизнь хорошенькой пташкой, любопытной и энергичной? Что заставило ее обосноваться в этом доме с толстыми стенами, полированными полами и темными углами, так похожем на своего хозяина? Мы с мамой любим ходить по цветочным магазинам и в цирк, обязательно смотрим представление на Рождество и посещаем кондитерскую, чтобы попробовать сладости. Мы притворяемся абсолютно беззаботными женщинами, когда пьем в пять часов чай с булочками, топлеными сливками и вареньем в старинных усадьбах, в те дни, когда они открыты для посещения. А в книжных магазинах моя мать буквально сходит с ума и тратит слишком много денег, выделенных ей на булавки. Потом ей приходится прятать книги от мужа, чтобы избежать нравоучений и упреков в чрезмерной расточительности.

Уже темнеет, и в тот самый миг, когда пора выключать свет, я надежно прячу дневник там, где отец никогда его не найдет, – под прикроватным ковриком. Но мне хочется как можно дольше посидеть у окна. Здесь очень тепло. Розы в палисаднике источают слабый аромат, ночной ветер треплет мои волосы и заставляет меня улыбаться, и последние отблески света отражаются на ступеньках, эркерах и поросших мхом крышах домов, когда улица готовится ко сну. Мне хочется удержать сегодняшний вечер, потому что когда все стихнет и на землю наконец опустится тьма, снова начнется кашель.

Теперь я знаю, о чем мои родители говорили вчера вечером. И, подумать только, сегодня утром я убежала в школу в гораздо более радостном настроении, чем обычно, ведь это был последний учебный день перед летними каникулами, и вернулась домой гораздо более счастливая, чем обычно: впереди было лето. Но когда я увидела, что отец пришел домой раньше, чем обычно, и стоит, склонившись над машиной, у меня возникло предчувствие. Очень нехорошее предчувствие. Он никогда не приходил домой раньше положенного времени, ведь ему необходимо подавать остальным служащим банка положительный пример.

Когда в тот же вечер чуть позже я проходила мимо гостиной, отец позвал меня и сообщил, что мне нужно собирать чемодан, поскольку завтра меня отправляют на лето за город. Не меньше чем на месяц, так он сказал, возможно, недель на шесть, а потом принялся расхваливать тамошний чудесный воздух и перспективы провести время с пользой. Отец думал, что делает для меня что-то хорошее, и ждал, что я буду его благодарить. А я опешила. Застыв в дверях, я молчала, спрятав за спиной новый выпуск «Радио таймс», – мне не хотелось, чтобы он видел, какие именно передачи я собиралась послушать с мамой. Отец никогда не допускал возражений, ни моих, ни маминых, поэтому, сообщив мне новость, снова уткнулся в газету, а я стояла и смотрела на него, ища повод для отказа.

Только когда я оказалась в своей комнате, мне на ум пришли слова, которые я должна была произнести. Я не намерена делать то, что он говорит, просто не буду и все. Клянусь здесь и сейчас, на страницах этого дневника, что пойду к маме и попрошу ее, чтобы она помогла мне переубедить отца.

Когда я вошла к маме, она сидела в постели. Мне показалось, что сегодня она выглядит лучше, бодрее, показалось, что у нее на лице появился румянец. Мое сердце забилось чаще. Так бывает всегда, ведь надежда все равно жива. Я показала маме «Радио таймс» и спросила, хочет ли она послушать «Дневник миссис Дейл» или мне лучше пойти в сад. Несколько недель назад, когда наконец наступила весна, мама стала заводить речь о своем саде, о том, что нужно поухаживать за цветами, посадить овощи и посмотреть, принялась ли шпалерная яблоня. Но она не могла ничего этого сделать – от напряжения у нее сбивалось дыхание – и вынуждена была сидеть дома. Когда маму охватывало беспокойство, я придвигала ее кресло к окну, чтобы она могла посмотреть в сад и записать в блокнот, что цветет и что нужно сделать, а потом отправлялась выполнять ее поручения. Иногда мама давала мне задания, глядя в окно, а я в это время стояла в саду, держа в руках секатор. У нас есть садовник, который выполняет основную часть работы, да и отец не любит, когда мама кричит из окна; он считает, что женщине совершенно не пристало так себя вести, особенно если она умирает. Однако мама любит свои цветы, поэтому, что бы там ни говорил отец, я собираю огромные букеты и расставляю их в маминой комнате, иногда заполняя две или три вазы.

Но сегодняшний день был не похож на другие. Меня действительно отсылают на летние каникулы, к знакомым моих родителей, Шоу, которые живут в Сассексе, в местечке под названием Хартленд. Когда я вошла, мама отложила в сторону книгу, и по одному ее взгляду я поняла, что вопрос уже решен. Я даже рта не успела раскрыть. Скрипучим, хриплым голосом мама произнесла:

– Я хочу, чтобы ты туда поехала.

Она с трудом дышала, и я машинально поднялась, чтобы взглянуть на чайник, который мы всегда держим на огне. Но мама удержала меня.

– Лиззи, милая, я хочу, чтобы ты туда поехала, хочу, чтобы ты чудесно провела лето вдали от этого дома. Ты такая хорошая девочка, ты принесла мне столько радости и заслужила это…

– Но я хочу быть с тобой! – ответила я, изо всех сил стараясь не расплакаться.

Мама не любит, когда я пл'aчу, – ей не хочется, чтобы мы тратили время на слезы и разговоры о неизбежном. Я знаю, что она пытается научить меня быть сильной. Но я не сильная, по крайней мере, не всегда, и уж точно не сейчас. Я хотела заявить, что не оставлю ее, но она крепко сжала мою руку и сказала, что знала, знала, что будет тяжело, но что мне обязательно понравятся Шоу, и что она сама в юности бывала в Хартленде (это совсем рядом с Ла-Маншем), и что там красиво и в ветреные дни иногда чувствуется запах моря.

– Это очень приятное место, Лиззи, настоящий загородный дом, большой, но очень уютный, окруженный деревьями, лужайками и чудесным-пречудесным садом. Ты сможешь гулять. Там есть розарий, почти совсем как в стихах Россетти. Не думай, что это каприз твоего отца; это я настояла, чтобы ты поехала к Шоу. Мне хочется, чтобы ты была счастлива. Тебе будет хорошо в компании сверстников. Нельзя все время возиться со старой матерью, почти не выходя из дома.

Но что она будет делать, когда отец уйдет на работу? Мама постоянно чувствует усталость, но вместе с тем она такая суетливая, все время ворочается и мечется, и я знаю, как разговаривать с ней, как ее успокоить. Отец не заботится о ней так, как я, не приносит ей чай, не держит за руку, когда она отдыхает. А еще я читаю маме, но делаю это медленно и тихо, чтобы у нее не разболелась голова, со множеством пауз, чтобы она могла прокашляться. Отец не станет читать ей романы, которые она любит, Грэма Грина, Дорис Лессинг или Агату Кристи. И, возможно, он даже не догадывается, как сильно его жена любит поэзию. Его будут смущать страстная тоска и любовь, он не станет потворствовать ей, несмотря на то, что Кристина Россетти была очень респектабельной и серьезной женщиной. Еще я читала маме газеты, но не новости о ядерном вооружении, холодной войне и азиатском гриппе, а заметки о медвежатах, танцующих между рядами в кинотеатре, которых выставила полиция, о том, что Хиллари дошел до Южного полюса [4] , и о том, что женщин наконец-то допустили в палату лордов. Отец может включить ей Симфонический оркестр Би-би-си и «Вопросы садовода», но никогда – «Вечерний театр по субботам» или стихи, которые читают на третьем канале, поскольку считает все это примитивным и глупым.

Думать о том, что мама останется один на один с ним, сестрой Хэммонд и уколами морфина, – это для меня уже слишком.

– Я буду ужасно по тебе скучать, – сказала она, словно прочитав мои мысли, – но хочу, чтобы ты была послушной девочкой и провела время как следует, понимаешь? Понимаешь, Лиззи? Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Последние слова она произнесла скороговоркой, но легче мне от этого не стало. Я знаю, отец не желает, чтобы я оставалась здесь, на Баф-роуд. Мне хочется думать, что он стремится уберечь меня от созерцания маминого угасания, но, вероятнее всего, он просто не знает, что со мной делать, ведь теперь, когда закончились занятия в школе, я буду бесцельно слоняться по дому. Скорее всего, отцу и самому не хочется видеть, как маме становится хуже, возможно, это возвращает его к ужасным воспоминаниям о фронте, о том, как гибли люди в окопах, и это должно вызывать у меня сострадание. Но в моем сердце нет жалости к нему, потому что нам обоим необходимо каким-то образом справляться с этим; мы оба должны быть сильными и научиться жить с этой бедой. Я ненавижу отца за то, что он решает за меня и мне приходится ему подчиняться. Мне горько от того, что я не могу отказать маме, даже когда она произносит свои пожелания так торопливо, с трудом, держа меня за руки и прижимаясь лбом к моему лбу. Я чувствую ее нежную кожу, которая кажется бумажной. Мамино лицо так близко, что я вижу только ее глаза, а не худое, измученное болезнью тело. Иногда я забываю – всего на миг – о том, что с ней происходит; словно во всем мире существуем только мы с ней; словно так было всегда.