Чтение онлайн

Я испытала огромное облегчение, когда Джанет наконец закрыла дверь. Это тоже было для меня непривычно – дома я должна была обязательно оставлять дверь открытой, всегда. Я дождалась, пока станет тихо, а затем выглянула за дверь, проверяя, не стоит ли Джанет на пороге. Но там никого не было.

На какое-то время я перестала вести дневник, поскольку, с одной стороны, была не уверена, что могу это делать. Когда Джанет оставила меня в комнате одну, я спрятала дневник между матрасом и стеной. Этот тайник был гораздо хуже, чем тот, что был у меня дома, под ковриком, но я решила, что на первое время сойдет и так. Мой отец не любит, когда люди скрытничают, не любит дневников, считая их капризом, поэтому я всегда прятала дневник как следует и делала записи только тогда, когда отца не было дома или он был у мамы в комнате. На всякий случай я насыпала на пол у двери немного песка, чтобы знать о его приближении.

Однако теперь, проведя в Хартленде несколько дней, я почти уверена, что мне не понадобится ни песок, ни тайники, и это хорошо, потому что я должна писать постоянно, чтобы зафиксировать все то, что происходит вокруг меня, и затем, через несколько недель, рассказать об этом маме. Тут все постоянно куда-то спешат, чем-то заняты (как правило, чем-нибудь интересным), и никто не интересуется, чем заняты другие. Точно так же никому нет дела до того, как провожу время я; и, конечно же, никто не предполагает, что я занимаюсь чем-то недозволенным. Впрочем, меня постоянно спрашивают, все ли у меня в порядке, не голодна ли я, не хочу ли пить, не устала ли, хорошо ли спала. Я всякий раз вздрагиваю, потому что все тут же умолкают, чтобы выслушать мой ответ, и наперебой стараются убедиться в том, что я поела, попила, что я весела и хорошо отдохнула. Возможно, мне стоит попытаться влиться в здешнее общество; возможно, мне нужно постараться выглядеть счастливой и энергичной, чтобы окружающие перестали интересоваться моим самочувствием.

Дом трещит от большого количества людей. Я сижу в комнате на втором этаже. Хозяева постоянно извиняются за размер и расположение моей спальни, в которой, судя по всему, раньше жили слуги, и когда я отвечаю, что обстановка кажется мне очень милой и уютной – кровать с медным каркасом, простая деревянная мебель, – что мне нравится вечернее небо, яркость медового камня и деревья за окном, кивают с некоторым сомнением. Я не рассказываю им, что находиться здесь, в этой светлой комнате за закрытой дверью, – роскошь, в которую я никак не могу поверить; что лежать утром в теплой постели, делать записи в дневнике и прислушиваться к тому, как пробуждаются жизнерадостные обитатели этого дома – это так непривычно, чудесно и не похоже на мою прежнюю жизнь. Я заметила, что в начале дня здесь особенный запах: благоухание лиственных деревьев, подросших за ночь, роса на лужайке для крикета, дым из труб, а еще – чудесный аромат кофе, бекона и жареного хлеба. Мне хочется собрать букет этих запахов в специальные бутылочки и отправить их по почте домой, маме, чтобы поделиться с ней началом дня, похожим на цветочный бутон, тугой, но уже готовый раскрыться, взорваться обещаниями и радостной суетой. Здесь совсем не так, как в Лимпсфилде, где мама смотрит на свой красивый сад, за которым больше не может ухаживать, и слушает новости о мире, частью которого больше не является.

Но я не должна долго об этом думать, мама строго-настрого запретила мне это. Вчера от нее пришло чудесное письмо. Она написала, что слушает радио и думает обо мне всякий раз, когда передают «Дневник миссис Дейл». Что Дора принесла много цветов, что приходила соседка и читала ей вслух. Я пытаюсь представить себе, как миссис Пеккитт или миссис Смит поднимаются по лестнице, проходят по коридору в мамину комнату, вытирая руки о домашний халат, приветствуют ее улыбками на пышущих здоровьем лицах, и, хотя не вижу этого, рада, что мама не одна. Она не хочет, чтобы я о ней думала, так она мне сказала, и я записываю все это просто для того, чтобы не забыть, записываю, чтобы рассказать ей, когда мы встретимся снова.

Конечно же, здесь происходит много такого, чем можно заполнить дневник, о чем можно писать каждый час, и я пишу, пишу и пишу – потому что могу и хочу это делать и потому что окружающим безразлично, чем я занята.

Я еще не видела, чтобы в доме собиралось столько людей. В Лимпсфилде к нам приходит Дора, которая готовит, стирает и убирает, и Бриджит, когда нам нужна дополнительная помощь. В доме моих родителей три спальни, передняя, гостиная и кухня. Конечно, у нас больше комнат, чем у большинства наших соседей, но это ничто, просто ничто по сравнению с этим зданием, а ведь это всего лишь удобный загородный дом средних размеров. Простое фамильное гнездо, как сказала Джанет, и на ее лице промелькнула улыбка, а потом она стала рассказывать о своей лондонской квартире, которая, по ее словам, довольно большая и удобная. Я улыбнулась и ушла, но, конечно же, понимала, что нет ничего обыкновенного в Хартленде или в «довольно большой» лондонской квартире, в каком бы районе она ни находилась. Должно быть, Шоу вообще не представляют себе, в каких условиях живут некоторые семьи. Жизненное пространство большинства людей весьма ограничено. Взять хотя бы Лондон. Там до сих пор не отстроили некоторые кварталы после «блица» [12] , и люди ютятся в жутких лачугах по десять человек в одном помещении. Те, кому повезло, переехали в другие города, где панельные дома растут, как грибы после дождя. У меня в Лондоне нет знакомых, которые жили бы в доме, таком же большом и светлом, как этот, и таком же красивом. Тут все именно так, как рассказывала мама: здание окружают зеленые холмы, спускающиеся к побережью, большая красивая терраса, выходящая в сад, и маленькие леса и рощицы. На карте, висящей в кабинете Эйбла Шоу, видно, как близко к морю находится Хартленд, – настолько близко, что иногда в воздухе можно почувствовать его запах, свежий, резкий, солоноватый. Когда мне удается уловить этот соленый бриз, я не могу им насытиться и всегда прихожу в отчаяние при мысли о том, что мама могла бы приехать сюда вместе со мной. Свежий морской воздух был бы очень полезен для ее измученных легких.

В день приезда перед ужином я познакомилась с Беатрис. Она очень мила и взяла меня под свою опеку, что оказалось очень кстати, поскольку иначе я бы заблудилась в этом доме. Как я уже писала, здесь большое количество комнат: гардеробная, бильярдная, буфетная, оранжерея, спальни, гостиные и библиотека. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что дом на самом деле не так уж огромен, просто в нем столько извилистых коридоров и лестниц, что для того, чтобы не опоздать к завтраку, желательно иметь карту. А потом я выяснила, что хозяева совершенно не обращают внимания на то, опоздала ты к завтраку или нет. Яйца, сосиски – все это ждет тебя, и им не дают остыть. На столе лежат горы тостов, стоит несколько сортов джема и повидла, а если что-нибудь закончится, кто-то придет и принесет тебе то, что ты хочешь. В первый день я съела так много, что мне чуть не стало дурно. Это так отличается от овсянки, которую мы едим дома. Надеюсь, Дора готовит ее достаточно жидкой и не слишком сладкой, потому что мама говорит, что от сладкого у нее болит горло…

В гостях у Шоу очень много молодых людей: Джон, Гарри, Фелисити, Уилл… Все они взрослые, им по двадцать или чуть больше. Только Беатрис, сестра Гарри, моя ровесница, и еще кузен Джона, мальчик по имени Берт, у которого всегда потные ладони и которого, похоже, все ненавидят. Каждый день молодежь что-нибудь придумывает: катается верхом, отправляется на пикник, ездит на машине в старое аббатство или просто гуляет, а также ведет бесконечные застольные беседы, пьет чай на террасе, а во второй половине дня играет в крокет на лужайке. У меня голова идет кругом от всего этого веселья, и я волнуюсь из-за того, что привезла мало одежды. Шоу пришли в ужас, когда узнали, что я не умею ездить верхом – это страсть Эйбла (а может быть, и его работа?) – и вскоре меня пообещали научить, чтобы я могла участвовать в конных прогулках.

Через несколько дней мы поедем на побережье, возьмем лодку, и Шоу придут в еще больший ужас, узнав, что я почти не умею плавать. Кажется, это нечто совершенно невероятное в их мире хоккейных матчей, игры в крокет и катания на лыжах, но я – дочь банковского служащего, живущего в Лимпсфилде, и училась плавать в местных бассейнах вместе с тридцатью другими дрожащими синегубыми детьми, когда у учителя появлялась возможность нас туда отвести. Тем не менее, как оказалось, я довольно неплохо играю в крокет, несмотря на то, что мне очень сложно оставаться сосредоточенной, когда на улице такая чудесная, теплая погода, а сад Шоу похож на рай. Розарий манит меня зайти туда и потеряться среди цветов. Джанет попросила Гарри показать мне библиотеку и сказала, что я могу брать там любые книги. Если не считать моей комнаты и сада, библиотека стала моим любимым местом в Хартленде. Она очень красивая, с расставленными повсюду диванами, и там обычно никого нет – все предпочитают заниматься чем-нибудь более оживленным. Шкафы здесь набиты книгами – наверное, их тут миллионы. Тома стоят так плотно, что я понимаю: никто никогда их не читал. На вид они такие старые, что мне кажется, будто они рассыплются от неосторожного прикосновения. Но есть здесь и другие книги, поновее, наверное, они принадлежат Джанет. Многие из них мне хотелось бы прочесть – Энтони Поуэлла и Грэма Грина, Эрнеста Хэмингуэя и Нэнси Митфорд, – но я уверена, что мне не хватит на это времени.

Сегодня я обнаружила довольно укромное местечко, прямо напротив стены, которая целый день впитывала солнечный свет и сохраняет тепло даже в вечерней тени, отбрасываемой глицинией. Я принесла маленький коврик, найденный в гардеробной, и устроилась с двумя книгами, одна – чудесная история о женщине, исследующей Африку, под названием «Путь в Тимбукту», а другая – последние романы Айви Комптон-Бернетт. Первая книга для развлечения, вторая – для вечерних размышлений. Но просидела я там недолго, вскоре меня нашел Джон. Он самый старший из молодых людей – ему исполнилось двадцать четыре, и он работает в Лондоне. Его послали, чтобы развеселить меня, и велели не оставлять до ужина. Джон сказал, что мать строго-настрого приказала ему, чтобы мы не чувствовали себя одинокими. Он всегда смеется и заставляет смеяться других, и загрустить в его обществе невозможно. Мы с Джоном пошли прогуляться, и он рассказывал мне о новом сорте роз, который вывел хартлендский садовник и назвал его «Джанни», в честь хозяйки дома. Я пыталась запомнить все, что он мне говорит, чтобы рассказать потом своей маме, ведь она так любит розы. А потом Джон взял мой коврик, книги и повел меня пить чай. Я не сказала ему, что люблю оставаться одна, тут, где так чудесно пахнет, где очень просторно и можно читать, писать и думать о маме; в этом замечательном месте, в такой чудесный вечер. Направляясь к дому вместе с Джоном, я слушала его рассказы и смеялась вместе с ним.

– К тебе пришли, Эдди.

Закончив разбирать бумаги в своем душном кабинете, я стояла в кухне и украшала четыре морковных торта для чайной вечеринки, которую миссис Дженкинс-Смит устраивала для дочери. С сегодняшнего утра мои мысли ходили по кругу, и я настолько устала, что мечтала забыться, даже если забытье придет в виде восьмидесяти пяти маленьких морковок и тридцати кроликов, сделанных из ярких разноцветных марципанов. Я только-только достигла приятного состояния отрешенной концентрации, вырезая зеленые и морковно-оранжевые заготовки, и в этот момент Клер распахнула кухонную дверь.

– Пришла Грейс? – спросила я. Оранжевый цвет слегка поплыл у меня перед глазами, когда я покосилась на рабочую поверхность. – Скажи ей, что налоговые накладные и новое посменное расписание лежат на столе.

– Нет, все намного лучше.

Клер принесла охапку багетов с прилавка и с восторгом покосилась на моего друга Эндрю, который как раз переступил порог кухни, – длинноногий, высокий, загоревший за неделю, которую он провел со своей девушкой и ее семьей в Марселе. Там было чудесно, солнечно и тепло – двадцать семь градусов, тогда как в Англии выдался самый дождливый май за последние семнадцать лет.