Чтение онлайн

Торговый гость вскочил на ноги. По испачканному пылью лицу прошла бледность, застыла в уголках рта недоброй складкой затаенная усмешка. Судорожно сжатые тонкие губы покривились.

– Хорошо, простолюдин, быть судному полю! Но не здесь, а перед лицом князя Владимира, когда встанут за моей спиной родные братья, отважные витязи черниговской земли. И если уцелеешь ты, не сдохнув от голода, либо не уведут тебя печенеги на аркане, как безмозглую говяду водят на торг.

Белгородцы вновь взъярились. Вновь послышались крики, угрозы посаднику, торговым мужам и волостелину с его доможиричем, не забывали помянуть недобрым словом и обступивших крепость печенегов.

Под эти разноголосые крики на помост поднялся воевода Радко. Кузнец Михайло спрыгнул на землю, и Вольга протиснулся к нему, уцепился за руку.

Следом за воеводой с превеликим трудом осилил несколько ступенек крутого всхода сотенный Ярый – из последних сил шел, видели это белгородцы: скуластое лицо сотенного за дни осады словно совсем высохло, нос заострился и пошел желтизной.

Вольга и отец Михайло вздрогнули разом: над торгом сверк нул обнаженный меч воеводы. Лезвие заискрилось в солнечном луче, окатило людей холодным, до души доставшим светом. Торг замер, словно завороженный этим блеском железа, готового пролить кровь.

«На чью голову падет удар?» – подумал Вольга и посунулся за отца Михайлу. Ему показалось, что воевода сделал шаг на край помоста и глазами кого-то отыскивает. Ближние подались назад, вжимаясь в толпу сгорбленными спинами, – всяк в эту минуту почувствовал вину перед воеводой и перед крепостью: зачем собрались, старшими мужами не званные на вече? Озноб в теле Вольги сменился жаром, когда воевода, не опуская меча, закричал, не в силах скрыть горечь:

– Кто здесь? Храбрые ли русичи собрались или стая голодных псов сгрудилась над трупом сдохшего коня? Иль разум ваш совсем замутился от страха? Так страх выбивают из тела железом, о том хочу напомнить слабым! – воевода резко опустил руку, и меч глубоко вошел в бревно помоста. Помост гудел еще от этого удара, а воевода Радко вновь кричал в гневе: – Коли надумали судьбу свою решать, так решайте ее с твердым сердцем и ясным умом, а не с заячьим страхом в ногах! За стыд почитаю даже говорить с вами после того, что увидел и услышал здесь непотребного делам и помыслам русичей! Вас спасая, погибли Славич, Тур и Микула и многие дружинники. О чем же кричите вы теперь? И вы ли это совсем еще недавно так крепко поучали печенегов под стенами города? А теперь такие есть среди вас, кто готов открыть ворота и подставить горло под нож печенега, вымаливая глазами легкую смерть или позорное рабство! Осрамы такой не ждал я от вас!

Гнев воеводы Радка остудил многих.

– И то верно, – смягчая резкость воеводы, заговорил Ярый, в кулак негромко покашливая. – Почто кричать так? Еще всполошатся печенеги. Видели находники, как Янко возвращался в город, вот и догадаются, что принес он недобрую весть, если мы, пуще грачей весенних, крик подняли. – Ярый сказал негромко, но услышали все. На помост тут же вновь поднялся неугомонный в своем упрямстве черниговец. Заговорил, к вече одним боком и к воеводе другим встав:

– Мне так думается: помощи ждать нам нет расчета! Князь укрылся за Белгородом, как за надежным щитом, нас же бросил на волю бога и печенегов. Стало быть, и думать о себе надо нам! Пошлем к Тимарю посланцев и скажем, что впустим в крепость его немногим числом мужей. Пусть возьмут пожитки, но даруют жизнь нам и детям. Взяв пожитки, пусть уходят в свои степи. Не этого ли и просил каган с первого дня прихода?

За спиной Вольги кто-то подхватил с радостью:

– Славно молвил!

И еще голоса послышались:

– Слать к Тимарю мужей добрых с посадником в главе! Пусть печенеги возьмут все, но пусть уходят прочь из Руси!

Отец Михайло вытянул шею, будто выше всех быть захотел, и громко крикнул черниговцу в ответ:

– Откройте черниговскому псу ворота! Пусть идет! И пусть несет Тимарю кошель с золотом. Ему есть чем откупиться от неволи. А чем откупятся ратаи да холопы? Что их ждет? Непотребное молвил Глеб!

Вокруг закричали, поддерживая кузнеца Михайлу:

– Секи мечом черниговца, воевода! Секи, пока не сбежал к печенегам и не выдал нашей горькой нужды ворогам!

– На корм его псам голодным! Не сородич он нам теперь!

Но были и другие крики:

– Верно молвил Глеб! Помрем вместе с псами от голода!

– Забыл нас князь Владимир! Одним не устоять против находников. Их тьма, у нас же корма нет совсем!

Крики вихрились над торгом, как вихрится под крышей дым, сбившись у открытого дымника.

– Верно молвил кузнец Михайло! – громко, понемногу успо каиваясь, заговорил воевода Радко. – У черниговского гостя и в Чернигове клети не только мышами полнятся. Нам же надо радеть не только за очаг свой, за детей своих, хотя они нам и дороги. Русь за нами, этого нельзя забывать!

– Мы – для Руси! Почему же Русь не для нас? – кричал все тот же черниговец. – Почему вся Русь не встанет и не придет к Белгороду?

Но воевода отстранил его и заговорил с вече:

– Русь поднять – не Ирпень переплыть, нужно время. А это время князю даем мы, белгородцы… А теперь слушайте мое слово: никто из вас пусть и в помыслах не имеет покинуть крепости! Ворог не узнает о том, что нам тяжко от бескормицы. Всякого, кто попытается оставить Белгород, велю дружинникам бить стрелами!

– А чем кормить будем людей, воевода Радко? – это уже посадник Самсон подал голос.

На помост взбежал ратай Лука и заторопился сказать, волнуясь от собственной смелости:

– В твоих клетях поищем, посадник Самсон! Там и найдем корм воям и белгородскому люду!

– Искал уже Могута у волостелина Сигурда, а пыль одну нашел! Все вывезено! – ответил, а скрыть не мог тревоги, которая отразилась на злом лице, – вон как осмелело Могутово племя! При всем вече грозят клети пограбить! Ну и времена пришли на Русь! – Гордей и я весь припас отдали дружинникам на прокорм.

– Неправду говоришь, посадник, – возразил Лука и повернулся к толпе: – Смотрите, люди, каков я и каков посадник! Он быку подобен, я же – бычий хвост? – голодом съеденное лицо ратая Луки перекосилось от гнева. – Ему да иным мужам торговым осада туги не принесла. Наши последние золотники да резаны в их кису пересыпались за прокорм. Дети мои – как ковыльные стебельки на ветру высохли, сил нет смотреть на них. А старшей, Златы, и вовсе не стало… Что скажешь на это, посадник Самсон?

Посадник в гневе стукнул ногой о помост.

– Не равняйся с княжьим посадником, простолюдин!

Но Лука не дрогнул от грозного покрика.

– Прежде не равнялся и впредь, как уйдут печенеги, равняться не посмею. Знаю, что ратай не друг посаднику. Но в этот день мы перед князем и перед богом все равны! Одной бедой, как лыком, опоясаны! И страдать должны в равной мере! Что лицом переменился? Али речь моя не по нраву пришлась? Стало быть, что-то да утаил себе!

У Вольги от напряжения мурашки колючие побежали по спине, снизу вверх, будто его нагого поставили на растревоженный муравейник. Показалось вдруг, что сейчас разъяренным барсом прыгнет посадник Самсон на худого Луку, сгребет и сломает его, как сгнившее внутри дерево ломает могучий лесной хозяин. И вряд ли кто мог бы сказать, что будет дальше, как нежданно стих над торгом многоголосый гомон и на людей пахнуло холодом тишины, как из свежевырытой могилы…

Лука обернулся к толпе, удивленный. Вольга вытянул шею, привстав на цыпочки, – и вскрикнул. Смерть была совсем рядом. Словно слепая, держа на вытянутых руках грудную девочку, горемычная, шла сквозь расступающуюся толпу белая, как холст. Рута. Безжизненно висели прозрачно-синие, весенним сосулькам подобные, детские ручонки с худенькими пальчиками. Глаза девочки, глубоко запавшие под гладкий восковой лобик, были закрыты.

– Рута… зачем ты здесь? – наконец проговорил Лука тихо. В его голосе слышалось такое напряжение, что казалось – чьи-то руки сдавили горло. – Что с Младой?