Чтение онлайн

В театре Кабуки

теряются звуки.

Весенние воды

крушат акведуки.

Прекрасная Литта

морями закрыта.

Я парус сошью

из листов кондуита.

И верить устану

себе и Тристану,

с груди отцепляя

значок капитана.

Октябрь, ноябрь-90.

Когда открываются баки,

и льётся сироп на поля,

то красные скачут рубаки,

и ухает с ними земля.

Их радость достойна приказа,

любовь – пораженья в бою.

Себя с эн-плюс-первого раза

я в каждом легко узнаю.

И сквозь музыкальную дрёму —

не мной дирижирует кнут! —

возьму и Фому, и Ерёму

и твёрдыми лбами столкну.

Ноябрь-90.

Моё ощущение бизнеса —

в одно представление к ордену,

во взятие винно-водочных,

в больной бастионами мир.

И кто бы из сил не выбился,

важна и доступна Родина.

Поскольку ценнее лодочник,

а я-то мечтал – пассажир.

Февраль-91.

Девушки с луноподобными лицами

круглые сутки проводят за спицами,

чтобы под струями бешеных вод

до исступленья водить хоровод.

Чтобы угрюмо в орешнике прятаться,

если надумает кто-нибудь свататься.

Так получается дело одно:

пялиться, не отрываясь, в окно.

Январь-92

Насколько будет беспощадна

игра невидимой руки?

Я провожу тебя, и ладно.

Ведь мы с тобою земляки.

Так на изящество Шопена

не ляжет грязная пята.

Но бледно-розовая пена

уже сползает изо рта.

Июнь-92.

Время я упрячу снова,

ты его схоронишь просто.

Я не стану Казановой,

ты не будешь Коза Нострой.

На ковре из мокрых листьев,

зацепив когтями икры,

мы едва услышим выстрел,

из глазищ пуская искры.

Апрель-94.

Присцилла Лейн-Пресли гремела посудой,

пуская словечки сквозь кухонный пар,

который осеннее утро остудит

помимо растущих присцилловых чар.

Кому-то с картохою соли полпуда,

кому – в небоскрёбе дано угадать

Присциллу Лейн-Пресли, звезду Голливуда,

и шапки-ушанки при этом кидать.

Пора бы отречься от праздного люда,

ведь каждое действо имеет антракт.

Присцилла Лейн-Пресли гремела посудой,

ногой отбивая три четверти такт.

Октябрь-94.

Нету слова по-французски.

Нету слова по-английски.

Пойте, пьяные тунгуски,

где глаголют аферистки.

И, вибрируя телами,

наступавшие на пятки

пропадут за зеркалами,

помутневшими на святки.

И опять ворвётся ветер,

и опять отбросят пяльцы,

ковыряя на паркете

свои чувства, словно пальцы.

Ноябрь, декабрь-94.

Ты – Санчо, я – Панса. И хватит об этом.

Не надо стучать по кларнету кастетом.

Прилипшая к памяти музыка ночи

волнует не шибко, тревожит не очень.

Пускай серебрится! Пускай пузырится!

И катится до фараона гробницы!

Но где бы голодная выпь ни кричала —

всё будет, как прежде, всё станет сначала.

Декабрь-94.

Есть женщины, ради которых…

Есть женщины, возле которых…

Есть женщины, мимо которых…

но нету таких, чтобы враз!

устроить могли бы заторы

на автомобильных просторах,

ныряя в атласные шторы

не завтра, а прямо сейчас.

Май-95.

Она в руках держала флейту

и, прячась за картон,

смыкала градус Фаренгейта

и полутон.

Под скрипы старой дверцы шкапа

варганила с листа,

что молью съеденная шляпа,

как её мечта.

Что килограмм румяных яблок,

сплошь из папье-маше,

её выкручивает набок

и делает «туше».

А взор разменивать понуро

на паутину чердака?

Она, заблудшая натура,

случайная пока.

Но не к сеньоре или донне,

через поля – луга,

на раскалённые ладони

ходила к ней пурга.

Июль-96.

Внебрачная ночь холодна и долга,

хотя ни при чём вековые снега,

и всякого из настоящих Дега

зимою альпийские манят луга.

О как же скучает, кто рано остыл!

кто числился в списке, однако не жил,

а в небо подняться охоту отбил

орёл, клекотавший у свежих могил.

Август-95.

Вам, хранительницам быта,

окрылявшим ремесло,

настоящим Афродитам,

а не девушкам с веслом,

будет пусть такая малость-

чтобы каждой, чтобы вся! —

жизнь всегда бы улыбалась,

а не ухмылялася.

Март-02.