Чтение онлайн

— Вы бывали только на Земле?

— Появляться на других планетах Федерации было бы опасно. Согласитесь, что моя внешность все же не вполне совпадает с земной.

— Неужели вы были у нас — вот так?

— Именно: точно в таком виде, в каком нахожусь перед вами. Если не считать костюма, конечно, и тех изменений, что вносит в нас время. По очень многим причинам — традиции, наследие древних верований — мы не признаем косметических операций. — Он усмехнулся, снова глянув на Федорова. — Пусть это будет как бы обменом опытом. На вашей планете масса людей, и они принадлежат к нескольким расам. Вы лучше меня знаете, что цвет кожи, характерные черты лица, особенности телосложения, множество вариантов от межрасовых союзов дают великое многообразие. Плюс еще особенности произношения, неизбежные диалекты, обусловленные влиянием старых национальных языков на ту террану, на которой мы сейчас разговариваем… Разумеется, я не похож на стандартного терранина. Но часто ли вы встречали стандартных у себя дома? В живом мире стандарт есть абстракция, усреднение. В каждом месте Земли, где я бывал, меня принимали за перенесшего болезнь представителя другой расы и искренне сочувствовали моему, с их точки зрения, уродству. А сочувствие очень важно, оно снимает подозрения — в культурном обществе, конечно, не у дикарей где-нибудь на Ласудале или в ином подобном же мирке. Да вот вы сами: увидев у себя дома на улице нечто подобное, вы удивитесь, может быть, уродству — но вряд ли заподозрите, что перед вами существо из другого мира.

— Разведчик из другого мира, — поправил Федоров.

— Если вам угодно уточнять. Но спешу обрадовать вас: на Земле нас всегда было мало, часто — лишь один. Потому что пока я один — я даже для компьютера исключение, шутка природы; меня все знают и никто не подозревает именно из-за моей приметности. Но если бы тот же компьютер выдал вам анализ основных примет двух или трех подобных, вы заподозрили бы, что в этом уродстве есть своя система. А с недавних пор мы и вовсе отказались от использования наших уроженцев в чужих мирах: оно бывает нужным лишь вначале… Да, к разнообразию обликов у вас привыкли еще со времен короля Гаргантюа: его раса ведь, согласитесь, тоже достаточно отличалась от живущих ныне.

— Ну, если говорить о Гаргантюа… — невольно улыбнулся Изнов.

— Об этом мы успеем поболтать в часы досуга. Надеюсь, что не все время будет уходить в трудах. А пока лишь прошу вас поверить, чтобы не омрачить наших отношений с самого начала: за все время пребывания у вас я не сделал — и никто из нас не делал ничего, что могло бы принести Федерации хотя бы ничтожный вред. Только информация, один лишь сбор информации. Некоторые детали технологий, может быть — но ведь наши торговые интересы в Галактике нигде не пересекаются. Но прежде всего нас интересовала ваша история, ваша культура — мы понимали, что рано или поздно, невзирая на удаленность, у нас возникнет потребность в общении. И вот мы уже знаем немало о вашей истории, а знание прошлого немаловажно для того, чтобы рассчитать ваши действия в будущем. Вы же, могу поручиться, имеете о прошлом нашей Империи лишь очень слабое представление.

— Боюсь, что и о настоящем, — вздохнул Изнов.

— Попутное крохотное замечание: такой вздох у нас во всех случаях означает лишь одно: объяснение в страстной любви. С удовольствием принимаю его на свой счет, но при беседах с нашими дамами… Лицо Изнова осталось неподвижным. Федоров, похоже, был задет последними словами куда глубже. Синерианин усмехнулся, оттопырив нижнюю губу.

— Отлично понимаю ваши чувства. На Земле и я испытывал нечто подобное. К сожалению или к счастью, наши расы в этом отношении анатомически, вообще — биологически несовместимы. Если бы когда-то — в прошлом, разумеется — нашим мирам пришлось воевать, то среди всех ужасов войны не было бы одного: насилия над женщинами с той или другой стороны. Не берусь, правда, утверждать, что это привело бы к благим последствиям: неутоленное желание мстительно. К счастью, война нам не грозит, прошли времена, когда веру насаждали мечом. И потому вам неизбежно придется общаться с нашим лучшим полом — как только освоите язык. И хочу дать вам совет, который намного облегчит проблему непринужденного общения с нами. Поменьше думаете, что беседуете с синерианином. Представляйте, что вы на маскараде, и под маской — обычный терранин, который из-за крайнего упрямства никогда этой маски не снимет — ну, как не станет раздеваться перед вами донага.

— Хороший совет, — оценил Федоров. И прибавил: — Для вас. Но мы им воспользуемся.

— И прекрасно. Однако, вернемся к истории. Сейчас, когда вы удостоитесь приема у императора, самое время дать вам хоть крохи информации о нашем прошлом. Наш мир — мир традиций, насчитывающих отроду сотни, а то и тысячи лет. Они порой доставляют неудобства, временами способны вызвать у стороннего наблюдателя смех, но мы дорожим ими и придерживаемся их. Традиции — один из основных устоев общества, залог его стабильности. А наше общество весьма устойчиво. И прежде всего потому, что мы ревностно оберегаем основную нашу традицию — веру. Для нас вера — основа основ, уже сотни, нет, тысячи лет она дает нам силы, более того — она-то и создала Империю, и продолжает поддерживать ее. Но об этом можно говорить много. Традиции, да… Одной из них является способ, каким вас только что доставили сюда. Старый дурак церемониймейстер не удосужился своевременно дать вам необходимые пояснения: просто не подумал о том, что кто-то может не знать этого. Сделаю это сейчас. Мы — Империя, и равных нам нет во Вселенной. Думать так — тоже традиция, и очень живучая. Раз нам нет равных — у нас не может быть послов. Могут быть лишь просители из разбитых и подчиненных миров. Мы разговариваем с прочими не на равных, а сверху вниз. И хотя на деле мы не только признаем, но и выполняем все установления Галактического права, посол может быть доставлен к императору лишь в цепях, пусть бутафорских, под виселицей, в сопровождении палача и толпы плененных соотечественников посла. Когда-то (и непонятно, ирония или сожаление прозвучали в речи синерианина) цепи не были бутафорскими, рабы — статистами, а палач — маленьким чиновником, не убившим в жизни даже курицы. Но те времена прошли.

— И все послы соглашаются с таким протоколом?

Синерианин улыбнулся Изнову.

— Далеко не все. И в результате наши внеимперские отношения хиреют, и мы искренне рады вам.

— Скажите, а почему бы…

— Одну минуту. Простите, что прерываю вас, но времени остается все меньше, а я должен предупредить вас еще кое-о чем. Традиции! К лицу, которому вы намерены выказать уважение, вы приближаетесь спиной вперед. Тем самым показываете, что верите ему настолько, что подставляете самое свое незащищенное место — спину. Поворачиваетесь лицом раньше или позже, в зависимости от соотношения между его и вашей знатностью. Повернувшись, кланяетесь. Если это лицо — отец веры или, как сказали бы у вас, священнослужитель, синерианин сложит руки, как предписывает ритуал, вы же лишь протянете обе руки ладонями вверх и затем прижмете их к своей груди. Император — одновременно и Великий Отец веры. К нему повернетесь лицом лишь по его приглашению. Я буду рядом и подскажу, когда остановиться и как повернуться. Запоминаете?

— Пока удается.

— Когда повернетесь, то увидите, что император располагается на высоком помосте. Но, обращаясь к нему, будете смотреть не на него (это было бы тягчайшим преступлением против этикета), а гораздо выше — туда, где стена переходит в потолок. Тоже традиция: ваше представление о величии императора подсказывает, что он находится на неизмеримой высоте. И руки простираете тоже почти вертикально вверх.

— Относится ли это и к наследному принцу?

— У нас нет наследника, как нет закона о престолонаследии. Мы — монархия абсолютная, но не династическая.

— Как же приходит новый император?

Синерианин усмехнулся.

— Им становится безупречнейший в делах веры. Вот так-то. Ну, что еще? Да: задавать вопросы императору разрешается, но лишь о здравии его и близких. Когда императору неможется — такое бывает, — вопросы заменяются словами восхищения его здоровьем. Сам император тоже задает вопросы. Не стану учить вас, но прошу отвечать с максимально возможным тактом. Впрочем, никаких подвохов в его вопросах не будет.

— Приложим все старания. Но — поскольку вы-то не император…

— О, меня можете расспрашивать, сколько заблагорассудится.

— Как вас зовут?

— Я не назвался не случайно: выговорить мое имя вам пока еще не под силу. Называть же меня можете… ну, допустим, Меркурий. Устроит?

— Вполне, лучезарный Меркурий.

— Кстати: титул императора — Навеки Ослепляющий и Отбрасывающий тень на Солнце. Что касается меня, то я, как и вы, Посол, удостоен Приятной Лучезарности. Со временем буду пожалован Прекрасной Лучезарностью. Дальше идут Изумительная, затем Небывалая, а там уже начинается ранг Ослепительных. Это так, для общего развития и первого доклада на Терру. Спрашивайте еще.

— Когда начнут решаться практические стороны нашей работы?

— Вероятнее всего, приступим завтра.

— Что значит «экха» в переводе на терранский?

— Как, как вы сказали?

— Экха.

— Впервые слышу это слово. Может быть, архаизм? Поинтересуюсь.

— Но мы видели по пути сюда, на улице…

— На улице по пути сюда вы не видели ничего такого, о чем стоило бы спрашивать кого бы то ни было. Даже меня. Но нам пора. Помните: только спиной вперед. И вопросы — о здоровье, и ни о чем больше.

От приема осталось странное впечатление смеси архаики и современности (если судить по земным стандартам), причем архаика была в речах и манерах, — и в том, и в другом угадывались застывшие, столетиями обкатанные приемы и обороты, — а обстановка и туалеты выглядели в общем на нынешнем уровне. Галактическая торговля, начавшись, по человеческим меркам, достаточно давно, успела в немалой степени уравнять вкусы и моды, и вряд ли стоило удивляться тому, что (применительно к особенностям анатомии и физиологии обитателей) одни и те же цвета и модели встречались в противоположных витках громадного звездного материка. Здесь, на Синере, моды были, правда, несколько упрощены — может быть, в соответствии с национальными традициями или требованиями веры (ибо ни одна вера не обходится без требований и ограничений, без жертв, служащих для доказательства приверженности ей — хотя и известно, что как раз вера не требует доказательств; но, кстати, и логики тоже). Встретили представителей Терранской Федерации в общем доброжелательно, император — усталый пожилой синерианин с узловатыми пальцами и обвислыми усами (лишь голова и пальцы виднелись из бесчисленных складок сверкающего радужными камнями балахона) — задал целых три вопроса, что служило, как сразу же объяснил явно обрадованный Меркурий, выражением крайнего благоволения. Вопросы касались того, благополучно ли протекало путешествие («Ничто не смогло бы задержать нас на пути к прекрасному миру Навеки Ослепляющего», — ответил Изнов), понравилась ли прибывшим столица («Она великолепна и неповторима, ничего подобного не существует в Галактике!») и в заключение — тверды ли гости в вопросах веры («Жизни без веры мы не мыслим!» — ответил Изнов, глядя в потолок и благословляя терранский язык, в котором множество смысловых оттенков объединялось одним словом, так что можно было обойтись без явной лжи). Император соблаговолил одобрительно кивнуть. Принял верительные грамоты (не лично, разумеется, а через какого-то сановника), в качестве напутствия пожелал послу ежедневно посвящать не менее двух часов изучению Кодекса, и наконец (традиция!) произнес формулу помилования, освобождения, пожалования и приближения. После этого у терран возникло ощущение успешно сданного экзамена и молчаливого принятия окружающими в сообщество, именовавшееся известным и на Земле словом «Двор». Изнов хотел было сразу же завести хотя бы первоначальные связи с дипломатами других галактических держав, однако, их на приеме не оказалось, в обширном зале виднелись одни лишь синерианские лица. «Такова процедура», ответил Меркурий на недоуменный вопрос Изнова. «Тоже традиция?» «Не совсем. Скажем так: обстоятельства».