Чтение онлайн

Сашенька смутился, пустился в извинения, но Алексей Андреевич отмахнулся от него, как от надоевшего комара. Пушкина даже стало немного жаль: одно дело в модном салоне хлесткую эпиграмму читать, но совсем по-другому это выглядит, когда жертва твоей поэзии предстает прямо перед тобой, сверкая чинами и наградами.

Аракчеев встал и попросил меня выйти вместе с ним в коридор для более приватного разговора.

– «Саванна» прибывает через три дня. Кампанию по задержанию неприятеля буду организовывать я лично.

– Почему не Тайная полиция? – удивилась я.

– Сложилась неприятная ситуация, совсем неприятная для такого момента, – объяснил граф: – Ростопчин уходит, и его распоряжения исполняются… не самым должным образом. А Бенкендорфа еще не принимают как начальство, и он не держит своих подчиненных в надежной узде. Поэтому приходится мне всех держать в бодром расположении духа и служебном рвении. Так что приезжайте завтра к трем пополудни ко мне на службу, там и будем решать.

– Я буду участвовать?

– После случая на Городском острове[6] без Вас такие дела точно не обойдутся, – усмехнулся Аракчеев и раскланялся, столкнувшись в дверях с Асланом и Андреем.

Их он поприветствовал сухо, но с покровительственной улыбкой, словно признавая полезность и похвальное усердие при исполнении своих обязанностей.

В гостиной все осталось по-прежнему, гости никуда не собирались, а Пущин так и вообще сидел в недоумении, не понимая, что ему теперь делать. С одной стороны, его разыскивает полиция, с другой – сам всесильный Аракчеев заявил о его ненужности для следствия. Однако служивому ведь не объяснишь, что сам граф простил дурака, так что в крепостной камере он очутиться не просто может, а попадет туда обязательно до дальнейших распоряжений. Я могла бы приютить Ваню у себя, но желания такого не имела нисколечко.

Вместе с Асланом зашла и Танька.

– Ужель та самая Татьяна! – воскликнул Пушкин.

Горничная выглядела сейчас просто чудесно: строгое ампирное платье, подаренное мной, в нежно голубых тонах, даже волосы подвиты и спадают игривыми локонами на скулы. От нее пахнуло лавандой, а лицо, и так по-девичьи свежее, аккуратно было поправлено румянами. Киноварь для этих целей я пользовать запретила, а потом и вовсе разрешила брать свои – не карминовые даже, а шафрановые, еще и пришлось учить служанку не малевать на щеках два ярких пятна. Науку Таня восприняла с рвением, и сейчас предстала истинной нимфой!

Еще совсем недавно мода требовала выбеливать лицо до мертвенной бледности, а затем и румянить. В трюмо моей матушки до сих пор сохранился специальный скребок, которым снимали излишки белил, но сейчас ценится естественность и почти незаметное украшательство. И с Таньки сейчас можно писать картину идеальной умеренности!

Аслан на замечание поэта насупился ревниво, но тот на черкеса никакого внимания не обратил.

– Новое стихотворение цитируешь? – поинтересовался Горчаков, долгое время молчавший.

– Нет, – смутился Саша. – Но запомнить надо[7]…

А охранник выпрямился, вид принял торжественный. Он оглядел окружающих и поклонился мне.

– Александра Платоновна, после разговора с Вами я принял решение…

– Погоди! – прервала я его. – Ты понимаешь, что желание твое должно быть искренним и не идти от любви и тем более похоти?

– Да, – кивнул черкес. – Мне сказал о том же ахун[8], которому я пришел для ат-табуа[9]. Он трижды спросил меня, сильна ли моя вера, я трижды ответил, что предан ей. Он снова трижды спросил, сильна ли моя вера в парфянского пророка, я ответил трижды, что сам многожды видел чудеса, творимые именем Его, и эти чудеса были во благо. И что видел деяния отступников от Него, и эти деяния были ужасны. Что я готов стать воином на пути Мрака, стать рукой Господа, как его ни называй. Я приму веру в Мани и буду защищать ту, которая своим Светом встала на пути предавшего Его.

Черкес упал на колени и склонил голову.

Я задумалась, оценивая его слова. Фаравахар уколол кожу между грудей теплом, и знак был мной принят.

– Я вижу твою искренность и твердость в вере, Аслан сын Заудина. Я чувствую силу в твоих речах и правдивость их. Я принимаю твою душу и предъявляю ее Свету. Пусть он укажет тебе путь праведный.

– Я подтверждаю сказанное и свидетельствую искренность и твердость в вере, – встал рядом со мной Пушкин. Свой символ веры он вытащил из-под фрака, и от него чувствовалось исходящее тепло.

Мани принял нового последователя.

Аслан оказался недвижим, и мне прекрасно было известно, что он сейчас ощущает – словно костер разгорается внутри. Это видели и я, и Александр, что были манихеями, но, кажется, и остальных проняло: Горчаков аж рот раскрыл от удивления, Пущин крестился, Танька уже вовсю ревела, хотя еще ничего не поняла. Только сослуживцы черкеса оставались невозмутимыми.

– Я… – хотел сказать Аслан, но я снова его остановила.

– Татьяна, дочь Еремея! Сим днем при свидетелях я даю тебе вольную! Бумагу напишем сейчас, подадим позже, не думаю, что кто-то мне откажет в немедленной регистрации, а если попробует, – улыбка моя стала хищной. – Все слышали?

Все слышали и согласились, что я в своем праве, только горничная аж прекратила плакать, смотрела на меня в недоумении и обиде. Я кивнула Аслану. Он встал, подошел к своей зазнобе и при всех объявил о своем желании взять девушку себе женой.

На танькин рев прибежала даже соседка Варвара, но, узнав о счастливой причине слез, сама принялась промокать уголки глаз.

– Дела… – ошарашено прошептал мне Пушкин. – Дерьмовый я поэт – до такого сюжета никогда бы не додумался.

[1] До 1864 года деятельность адвокатов в Российской Империи практически не регулировалась. Стряпчие или ходатаи обычно не имели никакого юридического образования, в обществе полагались людьми низких моральных качеств и сомнительной репутации.

[2] В реальной истории заступничество влиятельных друзей позволило А.С. Пушкину отправиться в ссылку в Молдавию, хотя рассматривался вариант с Соловками. До Кишинева Пушкин доехал только в сентябре 1820 года, хотя Петербург вынужден был покинуть еще весной, но по дороге заехал в Крым.

[3] Шуйца – левая рука.

[4] Карл Людвиг Занд – немецкий студент, убивший кинжалом в грудь писателя Августа фон Коцебу, травившего студенческие организации. Был казнен через обезглавливание по приговору Мангеймского суда, утвержденного великим герцогом Баденским. Стал культовой фигурой и для немецких националистов, и либералов. Пушкин также им восхищался, посвятив Занду стихотворение «Кинжал».

[5] Авторство данной эпиграммы точно не установлено,

[6] Городской остров – простонародное название Санкт-Петербургского острова, ныне Петроградского, занимающего большую часть Петроградского района Санкт-Петербурга.

[7] Имя Татьяна долгое время считалось простонародным, мода на него пошла как раз во многом из-за пушкинского «Евгения Онегина». Из литературы же пошла и популярность имени Светлана – после публикации в 1802 году одноименной баллады Василия Жуковского. Имя это он выдумал, но оно стремительно прижилось, хотя официально стало признаваться только после революции, так как не соответствовало церковным канонам.