Чтение онлайн

— Храбрый, отважный! — передразнил Кашлев. — Наверное, с ребятами поспорил, залез наверх, а спуститься вниз стыдно стало. Вот и прыгнул с отчаяния. Или самолюбие заставило.

— Разве храбрость с отчаяния бывает? — удивился Терехов.

— И такое бывает, Виташа, — подтвердил Подобаев.

— Подвиг — это результат осознанных действий человека в бою. Именно осознанных! Человек понимает, на что идет. Значит, он хладнокровнее рассчитывает свои действия, воля у него сильнее, закалка… — начал было Кашлев.

— Эх ты, закалка! — засмеялся Подобаев. — Впрочем, это я так, — поспешил заверить он Кашлева, когда увидел, что по его лицу пробежала тень. — Истоком подвига может быть не только воля, закалка, умение и прочее такое. Собственно, в каждом из нас, вернее, наших людей, готовность к подвигу живет как бы сознательно, независимо от его качеств. Вот я знаю один случай…

— Все-таки как понимать храбрость, отвагу? Ведь они ведут к подвигу, только они! — горячился Кашлев. Его полные щеки еще больше покраснели.

Бывшие интендант и строевик заспорили. Терехов широко раскрытыми глазами смотрел то на одного, то на другого, на лице его застыло восторженное выражение. Воевать ему не довелось. О подвигах в войне он слышал по радио, видел в кино, читал в книгах. А теперь вот слышал со слов очевидцев. Правда, он все время немножко робел перед Подобаевым, который, как он знал, носил звездочку героя.

Байгушев в разговоре не участвовал. Он лежал на песке вниз лицом, не шевелился.

— А ты, Николай Иванович, что молчишь? — вспомнил вдруг о нем Подобаев. — Тебе есть что рассказать! Дамбу-то помнишь? Ее не забыть!

Байгушев поднял голову. Худое лицо его было угрюмым.

— Давайте окунемся в воду. Пора двигаться к дому, — предложил он.

Молодой учитель и в воде старался держаться поближе к Подобаеву. И когда оделись и пошли по шпалам железной дороги, все забегал вперед, глядел своему спутнику в рот, слушая истории, которые рассказывал Петр Сергеевич.

Байгушев еще у моста отстал. Оглянулся на него и тоже отстал Кашлев.

Долго шли молча. Наконец Кашлев тихонько спросил соседа:

— И чего ты опять приуныл? Тьфу! День расчудесный, а он!.. Дома взаперти будешь сидеть? Может, в шахматишки сыграем?

Нескоро Байгушев согласился:

— Сыграем, пожалуй.

И опять шли, не разговаривали. Кашлев все косился на соседа. Не утерпел:

— Нудный ты, Иваныч! Женился бы, что ли! Неужели всю жизнь так и прожил?

Байгушев отвернулся. На его щеках играли желваки.

— Недавно с тобой рядом живем, соседи. Не говорил. Да я никому никогда!..

Виктор Иванович услышал, как Байгушев заскрипел зубами.

— Дамба, проклятая! Да еще юнец на мосту!

Кашлев остановился.

— Дружище, да ты что? Плохо?

— Куда уж!.. Подвиг, подвиг! Это как кому!.. — Байгушев, побледневший, с горящими глазами, повернулся к Кашлеву: — Дамба, чтоб ее!.. Никому не говорил. А вот, хочешь, послушай о другой дамбе. Там, — махнул он рукой, — далековато…

…Темная ночь. Мрак холодный, приторно липкий, обволакивает тело, все предметы вокруг, туманит зрение. Ни зги не видно. Где-то совсем рядом Одер, река, ее нижнее течение. Недалеко от устья город Штеттин, а дальше, на север, — Свинемюнде, полуостров.

Впереди — и это понимал каждый, — впереди за Одером конец войны, победа. Но ее еще нужно добыть. Пусть последним усилием. Но это усилие должно было стоить еще немало жизней.

Войска двух первых фронтов — Белорусского и Украинского — несколько дней назад начали последнюю операцию — наступление на Берлин. Второй Белорусский здесь, у Штеттина, только еще сосредоточивал свои войска. Впереди победа. Но к ней надо перешагнуть через два полноводных рукава Одера и двухкилометровое заболоченное пространство между ними — пойму.

Плацдармов нет. Их надо еще захватить. А время требует свое: скорее, скорее!..

От реки из туманного черного марева доносятся гулкие очереди крупнокалиберных пулеметов.

Николай Байгушев скребет ложкой в котелке, довольно равнодушно замечает:

— Дурят, черти! И чего им еще надо? Наш будет Берлин! Это же ясно!

Николай, до армии колхозный бухгалтер, по мнению молодых солдат, «в летах». Ему под тридцать. А держится браво. Усы цвета воронова крыла, гвардейские, торчат пиками в стороны. Не то что у других — обвиснут концы усов вниз, не поймешь, сами они видом приуныли, или у их хозяина такой характер.

Его лучшему другу Петру лет поменьше, усов он не носит. Но по росту, комплекции Петр под стать Байгушеву — высокий, стройный, широкоплечий.

— Ты чего молчишь, Петро?

Петро лежит на спине, смотрит в темную хмарь неба.

— А я не молчу — думаю. Прогрохочет когда-то последний выстрел, замолкнет эхо. Смерть не будет больше ходить с нами рядом. На небе звезды проглянут чистые и яркие… И поеду я к своей жинке в родные края. А ты со мной. А Наташа с тобой…

Николай хмурится.

Над Байгушевым в роте частенько добродушно посмеивались. Все знали о привязанности к Николаю бойкой на язычок, миловидной ротной санитарки. Полюбила Наташа Байгушева неизвестно за что. А быть может, за бравую выправку да гвардейские усы. Кто знает…

Ребята посмеивались и втайне завидовали.

Вдали послышались какие-то крики. Николай насторожился.

— Петро, похоже, тебя зовут! — сказал он.

— Эх, домечтать не дали! Я вас с Наташей до дому еще не довез, с женой не познакомил, — пошутил Петр, подхватил автомат, вещмешок. — Собирай-ка ребят. Наверное, пора и нам…

Отделенный исчез, словно растаял в темноте.

Солдаты сбились в кучку, ожидали. Они были готовы, дополнительной проверки не требовалось. Задачу знали заранее. Коротко ее можно было бы объяснить просто: дамба!

За дамбу уже вторые сутки шли бои. Длинная, двухкилометровая, прямая как стрела, она высоко поднималась над заболоченной поймой, и казалось, каждый незначительный бугорок на ней, каждый булыжник пристреляны. И еще казалось, что на дамбе уже нет ни одного, что называется, «живого места». Вся она от начала до конца была перепахана взрывами снарядов, иссечена тысячами тысяч пуль.