Рассказы из Парижа
Шрифт:
Только сейчас до Кати дошло, что в этом доме её воспринимают как члена семьи, как невесту Андрея в полном соответствии этого слова древнему значению – «та, что пришла невесть откуда».
Тётушка по-родственному обняла Катеньку и совсем не свойственным ей голосом попросила:
– Не оставляй Andr'e одного сегодня, раздели его горе. Ты сама видишь, какой он… Мы ведь через час уже уезжаем. Кате хотелось сказать, что она тоже должна уехать вечерним поездом в Париж, но, взглянув на умоляющие глаза Розали, полные трагизма и слёз, молча взяла шекспировский передник и принялась за уборку.
Вскоре дом опустел. Воздух в гостиной, казалось, застыл. Катя покрыла пледом уснувшего на диване Андрея, а сама отправилась на кухню приготовить ему сырников. Ведь за целый день он выпил только чашечку кофе. Катюша не то что думала о нём, она чувствовала его с собою. Ей казалось, что он чистый и бесхитростный, как ребёнок или ангел.
Синева за окном превратилась в сиреневые сумерки. Чудовищные кошмары преследовали Andr'e: сон это добровольная смерть, ждет тебя дом вечности, глумился над ним гадкий голос, перед которым он был бессилен и нем. Andr'e пытался проснуться, открыть глаза, но они окаменели. Порождённое отчаянием воображение продолжало лихорадку кошмаров, зловещие сумерки подкрадывались к нему, и сердце замерло в страшном ожидании. В истомлённой голове шарахал фейерверк. Время онемело. Andr'e почувствовал запах звука приближающейся смерти.
– Воздуха, – хрипел он, – только один глоток воздуха! Катьа, – нечленораздельно произнёс он, чувствуя, что ещё мгновенье и он полностью лишится рассудка, погибнет навсегда.
– Катя, – уже громче прохрипел Андрей и вдруг осознал, что произнёс спасательное имя без акцента. Как ребёнок, делающий свои первые шаги и убедившийся что получается, уже увереннее закричал:
– Катя! Катя, Катя…
В трепетном волнении она вихрем влетела в гостиную, прижимая к груди только что вымытую чашку. Выронив её из рук, даже не обратив внимания на жалобный стон разбившегося фарфора, бросилась к Андрею. Ей показалось, что он был завёрнут в белые стены своего жилища, и ему нечем дышать. Моментально раздвинув стеклянные двери террасы, она впустила младенчески чистый воздух, освеживший его. Потом присела на диван и положила его голову себе на колени. Прикосновение Катиных пальцев было нежным и бережным, как прикосновение бабочки к цветку.
– Плачь, Андрюша, плачь. Тебе станет легче…
Безграничная нежность, доверчивый взгляд, ласковая свежесть пахнущих ванилью рук вывели его из оцепенения, и слёзы, накопившиеся горькие слёзы бесстыдно хлынули ручьём, смывая боль и траур души. Он, как ребёнок, прижался к её груди, дрожащими синеватыми пальцами развязывая передник, чтобы погрузиться в белопенное кружево её блузки. Катино струящееся живое тепло вдохнуло в него обаяние жизни и надежды. Реанимация…
Мираж нежности желаний, оптимизма и бессмертной любви. В эту минуту я мог бы сделать для неё всё, что она пожелает. Я почувствовал прикосновение судьбы. Мой разум вышел за пределы ограничений, моё сознание раздвинуло границы возможностей, и я начал жить в обновлённом огромном и прекрасном мире. Дремлющие силы, способности и таланты ожили, и я пребывал в блаженстве человека, познавшего частицу высшего Абсолюта – любовь.
Катины тёплые пальцы доверчиво легли в мою ладонь. И мне так захотелось, чтобы мой поцелуй прозвучал на её вишнёвых губах…
Молчание на двоих. Время стало лишним.
Мне не надо было говорить, что я живу в ней, просто я смотрел Кате в глаза, в которых не было никаких секретов, они излучали только нежность и любовь. Она даже не подозревала, что обладает таинственной властью притяжения, и я тяготел к ней, как планеты к Солнцу, часто ловя у себя на губах идиотскую улыбку умиления. Милая непосредственность Катюши бесконечно трогала меня, и мне приходилось подавлять приливы ласки и нежности, чтобы не спугнуть её доверительного очарования.
Ночь пахла счастьем. Темнота оберегала нас. Мне стало вдруг весело: я заглянул в изнанку жизни: смерть – и я победил её! Вернее Катя победила нас обоих.
– Гори, – вдруг произнесла она, испугав моё сердце, которое не только горело, но уже сгорало от любви. Но оказалось, это было сказано не мне, а люстре, которая тут же вспыхнула солнцем. Катя всплеснула руками: – Какой беспорядок! – и бросилась собирать осколки разбитого фарфора. – Жаль, всё-таки, чашка XIX века. Я представляю, сколько мужества в ней: пройти первую мировую, вторую мировую войну, революцию 1968 года и вот… я её разбила.
– Катенька, так на счастье! – воскликнул я радостно, готовый в эту минуту разбить всё что угодно.
– Счастье? Тише… К счастью надо красться, зубы сжав и притушив огни, потому что знает, знает счастье, что всегда гоняются за ним…
Она тяжело вздохнула. Я же, полный уверенности и бесшабашного веселья, уже чувствовал этот сладкий запах счастья.
– Катёнок, ты чувствуешь, ночь пахнет тобой.
– Нет, она пахнет ванилью, корицей и сырниками. Сейчас я тебя буду кормить.
– Грудью? – чуть не вырвалась у меня дурацкая шутка. Иногда так бывает, что после высокого напряжения у меня «выбивает пробки» в голове, поэтому смех и юмор – это целебное средство, и бесконтрольный язык отчаянно и с наслаждением несёт всякую чушь.
Взяв с блюда два ещё тёплых сырника, нанизал их на палец себе и Кате.
– Теперь мы обречены.
– Андрюша, обручены, – заливалась она смехом.
– Пусть будет по-твоему – облучены!
– Какие вкусные сырники! Только сейчас я понял, что зверски холоден. От её непосредственно-детского смеха таяло сердце и тянуло на подвиги.
– Катёнок, а что если нам рвануть навстречу твоей мечте? Прямо сейчас мчимся в Барселону! В этот раз ты уж точно увидишь Александра Диего Гари.
– А как же работа?
– Ты знаешь, что означает в переводе с латинского слово «travail»? Инструмент пытки. Надеюсь, мы сможем несколько дней прожить без этого инструмента.
– А сырники?
– Катя, я всё могу, хотел сказать «съесть», но вовремя остановился, чтобы прозвучало по-мужски: «Я всё могу»!
На автомобиле до Барселоны всего лишь 680 километров. На рассвете будем уже на нашей даче. Тебе понравится: море, солнце и… Андрей.
– Его зовут Александр Гари, исправила Катя, не поняв моего «тонкого» юмора. Я искренне наслаждался разговором с ней, думая, что мы – экстраординарная пара, Катя – экстра, а я – ординарный, но не произнёс этого каламбура вслух, зная, что она не выносит остроумных тупиц.
Конец ознакомительного фрагмента.