Чтение онлайн

Баймагамбет, более старший и крепкий духом, сдерживая слезы, с надеждой сказал Абаю:

– Может быть, второе письмо менее печально?

Абай развернул листок. И правда, содержание следующего письма было гораздо более спокойным.

«Последнее время настроение Абиша-ага несколько приподнялось, - писал Магаш, - появился изрядный аппетит, сон стал значительно спокойнее. Доктор сказал, что мы можем взять Абиша домой, лечить в надлежащей домашней обстановке. Хорошая квартира лучше лазарета. Слова доктора вселили в нас большую надежду. Мы наняли в городе хорошую, удобную квартиру и перевезли Абиша туда. Сейчас Абиш-ага всегда находится возле меня. Мы поселились у старика Абсамета. Относится он к нам хорошо, дружески. Этот казах Абсамет приходится нам жиеном53. Находясь на постое в его доме, мы лечим Абиша двояко. С одной стороны, проводим необходимое лечение у доктора, с другой - сами поим кумысом, ухаживаем за ним. Теперь вся надежда только на Аллаха!»

Второе письмо немного взбодрило Абая, некоторые строки, особенно утешительные, он прочитал вслух, повторив два-три раза. Окружающие заговорили: кто высказал слова надежды, кто зашептал молитвы... Попросив Дамежан принести бумагу, карандаш, Абай без промедления сел писать ответ. Какитай тоже принялся за письмо, выйдя в переднюю и устроив свой листок на низенькой деревянной подставке, что отыскалась в доме Дамежан. Взялся писать и Дармен, облокотившись о подоконник. Все писали быстро, искренно, стараясь найти самые сердечные слова.

Абай, подумав о Магаше, который от переполнявших его чувств перешел на стихотворную речь, также открыл свою смятенную душу пронзительным стихам.

Я не пишу, а слезы лью.

Ты видишь, в горести мой дом. Иссякли силы, я стою, Как перед смертным рубежом. Я о себе пишу, Аллах, О горе я пишу своем, Ищу забвения в стихах54.

Так он изливал свое горе - стихами, более привычными для него, чем общепринятая речь для выражения чувств. И далее, исписав еще с пол-листа собственно послания, вновь перешел на стихи. То надежда, то тревога овладевали его душой, словно обжигая пламенем ее или окатывая ледяною водою. Не может иначе поэт, столь углубленно живущий поэзией: любое его состояние во всей своей полноте и правде выливается в поток стихотворной речи...

То надежда придет, То тоска нападет. Нужных слов не найду, В мыслях полный разброд.

...Дух и тело лечи, Отвечай - не молчи, Как он там - я боюсь -Не ошиблись врачи!

Эти строки мешались с приветствиями сыну, горестными вопросами, обращенными неизвестно к кому, просто безответными возгласами.

Хорошо, что с тобой Твой племянник родной.

Услужить ему рад Я услугой любой.

Вдруг, вспомнив о безмерно преданном Магаше, чувствуя его раненую отзывчивую душу, в которой зазвучали его собственные поэтические струны, Абай обратился и к нему:

Песнь твоя с мукою схожа, Болью она рождена.

Мне объясни - отчего же Сам ты лишился сна?55

Неподалеку согнулся над подоконником Дармен, - как и учитель, он в горе своем также воспламенился стихами. Все, прочувствованное сегодня с самого утра, легло в строки его послания в Алматы...

На письма глянул Абай-ага И взял их молча, суров и строг. Я видел, как задрожала рука, Когда развернул он первый листок. Абай дочитал письмо до конца, Скупые слезы вытер платком... Кто может измерить горе отца, Чей сын страдает в краю чужом? Мы вместе второе письмо прочли -И искры надежды в сердцах зажглись. О, если б молитвы помочь могли, И пожеланья друзей сбылись!56

.Еще перед тем как все засели за письма, Абай не забыл дать молодежи необходимый совет.

– Порой надо писать так, - говорил он, - чтобы заставить человека улыбнуться, найти особые слова, чтоб отвлекли и взбодрили его истосковавшуюся душу. Для того, кто прикован к постели, всякие новости, незначительные, казалось бы, живые вести, становятся самым настоящим лекарством.

Немало подобных врачующих строк написали Какитай и Дармен, изложив многие обстоятельства, которые пришлись бы по душе прежде всего Абишу. К полудню разными приветственными посланиями было исписано множество листов. Так и полетели весточки их славных душ, сплоченных одной глубокой печалью, далеко на юг, и теперь, с надеждой и нетерпением, все ждали исхода недели, когда придет, как они были уверены, новое приветственное письмо из Алматы.

Лазарет Алматы был, пожалуй, единственным государственным заведением, которым по праву мог гордиться этот небольшой уездный город. Здесь, на протяженной лощине у подножия величавых гор, среди густых садов и плоских бахчей стояли лишь низкие, в большинстве своем небогатые дома. На окраине, у подола горы, и располагался этот лазарет с его многочисленными постройками.

Летом длинные одноэтажные корпуса для различного рода больных были окружены цветочными клумбами и плодовыми деревьями, столь густо растущими, что весь лазарет казался садом, полным цветов и фруктов.

Такое великолепие расцвело еще лет пятнадцать назад, когда в Алматы приехал новый главный врач, пожилой еврей Лев Николаевич Фидлер, и взял лечебницу в свои руки. Все здесь преобразилось, лучше стали условия для больных, питание и, разумеется, само качество лечения. Цветы и деревья также были нововведением неутомимого Фидлера. Сейчас все это великолепие было укрыто снегом, припорошено инеем...

У главного корпуса лазарета стояли кошевые сани, мощный конь гнедой масти с подтянутым животом смиренно ожидал уже более часа, поскольку сани были пригнаны заранее, гораздо раньше оговоренного срока.

Чуть за полдень из широких дверей большого деревянного строения вышел, торопливо застегивая пуговицы на шубе, сам Лев Николаевич Фидлер. Приподняв в вежливом поклоне бо-рик, он по-русски поздоровался с Майканом, который ожидал его в санях. Придерживая полы своей дорогой шубы, с воротником из горлового меха лисы, доктор устроился в санях, и конь, почувствовав послабление вожжей, мотая головой и вытягивая шею, тотчас пустился ровной дорожной рысцой.

Доктор Фидлер был весьма известным человеком в Алматы, лучшим врачом города. Его имя превозносили на разные лады местные жители многих наречий - русские и казахи, татары и таранчи, дунганы и кашгарцы. Лев Николаевич славился к тому же не только как хороший врач, но как человек благородный и особо добродетельный.

Доктор плохо говорил по-казахски, но ничуть этого не стеснялся. Привалившись к плечу Майкана, предупредил озабоченно:

– У моя время мало, смотрю, и гнедой много торопится, давай, отпусти вожжи!

– Быть по-вашему!
– с улыбкой воскликнул Майкан.
– Мигом домчимся.

Чуть попридержав коня, он вывел его за ворота, на городскую дорогу и, упершись обеими ногами в передок саней, резко встряхнул вожжи. Тут же огромный иноходец, лоснясь выпуклым крупом, часто стуча подкованными копытами, размером не меньше, чем грудь доброй кормилицы, распрямил спину и понесся по укатанной дороге вниз, в сторону города.

Густой снег, падавший в полном безветрии, теперь, под стремительный бег коня, летел в лицо, забивал глаза, словно на улице был ураган. Впрочем, попадая на горячую кожу, снег тут же таял. Вдали крупные снежные хлопья нисходили отвесно, плавно.

До городской заставы долетели мигом, затем, не снижая хода, сани стремительно пронеслись по широкой стреле Колпа-ковской улицы, круто повернули на Сельскую, столь же прямую и звонкую, направляясь в сторону Никольской церкви, что сияла своими куполами поверх городских крыш.