Чтение онлайн

Он знал так же хорошо, как и Мария, что это касалось Уильфреда. Дэншельдские сплетни дошли и до его ушей. Мария прямо пошла в кабинет отца.

— Папа, — сказала она, запирая дверь и развязывая ленты шляпки, и оттого, что торопилась не опоздать к обеду и отчасти от внутреннего волнения, — на меня был наложен запрет ходить к Уильфреду в дом.

— Конечно, было, — отвечал Лестер.

— Я пришла сказать вам, папа, что я нарушила этот запрет. Два раза. В первый раз я пошла скорее случайно, чем с умыслом, и хотя мне хотелось сказать вам тогда, у меня недостало мужества. Сегодня я опять была.

Лестер молча посмотрел на дочь.

— Позволь спросить, зачем ты туда ходила?

— Я ходила навестить Эдифь. Папа, я боюсь, что она умирает.

Золотые очки — Лестер читал письмо, когда его прервала Мария — свалились с его носа. Он не отвечал.

— Она умирает от голода, — продолжала Мария, готовая зарыдать.

— Не говори пустяков, — сердито возразил Лестер.

— Это правда, папа. Эдифь не может есть грубой пищи — хлеб и овощи — и чахнет от недостатка лучшей пищи. Сэлли сказала мне, что она умирает, медленно умирает. О, папа! Не поможете ли вы им? Позвольте мне отнести ей что-нибудь; у нас так много остается лишнего.

Очевидно, Лестеру пришел в голову вопрос, может ли он осмелиться — он думал о жене — исполнить просьбу дочери, потому что он колебался. Но только на минуту.

— Нет, Мария. Уильфред и его жена сами виновны в таком положении дела, оттого что пошли мне наперекор, и они должны покориться последствиям.

Слезы струились по щекам Марии.

— Если бы вы мне дали немного денег для них, папа… если бы вы…

— Молчи, — сердито перебил Лестер.

Наличные деньги были теперь у него очень редки, и дочь заставила его испытать весьма неприятное чувство. А «голод» он считал выдумкой воображения.

— Это не твое дело, Мария; они сами навлекли это на себя. Я требую, чтобы ты не подходила к дому Уильфреда.

— Пожалуйста, не приказывайте этого мне, — перебила она, рыдая. — Я не уверена… милый папа, извините, что я говорю вам это — я не уверена, исполню ли я ваше приказание. Он мой брат, он брошен всеми, и я боюсь, что долг предписывает мне поддержать его, даже если вы не приказываете мне. Не запрещайте мне иметь отношения с ним. Я обещаю ходить редко — даже никогда, если не встретится особенного случая, и если вам угодно, я всегда вам скажу, что я была там. Мать наша умерла, у вас есть другие связи, но я и Уильфред на свете одни.

Лестер не сказал ни слова. Может быть, он был удивлен. Никогда его дочь не показывала подобного волнения. После минутного молчания Мария медленно повернула к двери и отворяла ее, когда Лестер заговорил с ней:

— Если ты решилась поступить по-своему в этом деле, зачем ты спрашиваешь меня?

— Я не могла ослушаться вас, не сказав вам, папа.

Я хотела, чтобы вы знали, почему я вынуждена лгать.

Он не сказал ничего более, и Мария вышла из комнаты. Ах! Она не сказала ему всего, что надеялась сказать. Она хотела намекнуть на неприятные слухи о поступках Уильфреда, как на еще одну причину того, почему ему следовало помочь, но мужество изменило ей.

Послышался звонок к обеду, и когда Мария шла наверх, надвинув шляпку на лоб, чтоб закрыть лицо, она встретила леди Аделаиду в вечернем наряде, с веером и букетом в руках.

— Разве вы не намерены выйти к обеду сегодня, мисс Лестер? — холодно спросила она. — Кажется, уже был звонок.

— О, благодарю вас, леди Аделаида, не ждите меня сегодня, — отвечала Мария, задыхаясь от душивших ее слез. — У меня головная боль; я не думаю, чтобы я могла есть.

Миледи сошла вниз, а Мария поднялась наверх. Тифль вышла из уголка возле кабинета и украдкой посмотрела вслед Марии.

— Уж хотелось бы мне отделать эту молодую девицу! Дала бы я ей знать, что ей не след соваться со своим Уильфредом и голодом! Миледи надо предупредить об этом заговоре.

По этому можно заключить, что Тифль тайно слышала разговор, происходивший в кабинете Лестера.

Между тем, Лидни пошел в полицию и застал там инспектора Бента, который его ждал. Как и прежде, его пригласили сесть за перила в передней комнате, где горел газ, а не провели в другую. Полицейскую контору осветили рано в этот вечер. Инспектор стоял в тени, облокотясь на письменный стол самым небрежным образом, слушая небрежно (как казалось) то, что говорил проситель. А на самом деле он действовал внимательно и осторожно, раскрыв уши и глаза, чтоб разузнать, что он мог, о мистере Лидни и его принадлежностях.

— Должен ли я понять, что вы обвиняете лорда Дэна в краже этой шкатулки? — спросил инспектор.

— Я не обвиняю его, не имея под рукою достаточных доказательств, — смело отвечал Лидни, — что лорд Дэн увез шкатулку в телеге, это неоспоримо; что она была привезена в замок, это, кажется, также неоспоримо, и, по моему мнению, также и то, что она была внесена туда. Где же эта шкатулка? Лорд Дэн ее не отдает; или не может, или не хочет отдать — одно из двух, и мне остается только одно, чтобы получить мою собственность — просить полицию сделать обыск в замке.

— Подумайте, какое это будет оскорбление для лорда Дэна, — отвечал Бент. — Вы должны вспомнить, что он великобританский пэр, лорд-лейтенант графства, владелец дэншельдской земли, человек высокой репутации…

— Высокой репутации? — перебил молодой человек.

— Ну, да! Высокой репутации, очень высокой, — отвечал Бент, вытаращив глаза на просителя. — Имеете вы сказать что-нибудь против него?

— Имею, если он взял мою шкатулку.

— Довольно! — колко перебил инспектор. — Прежде, чем мы можем выслушать подобное обвинение, если вы намерены его сделать, мы должны знать, кто его делает.

— Какая разница?

— Очень большая, — прозвучал значительный ответ. — Если какой-нибудь неизвестный и ничтожный человек придет к нам с жалобой на лорда Дэна, мы покажем ему двери за его дерзость, но если такая жалоба будет сделана джентльменом с репутацией и положением в свете, она может иметь вес. Вы видите теперь разницу?

Разумеется, такую разницу Лидни не мог не видеть.

— Я джентльмен, если вы требуете такого уверения, — заметил он. — Я имею положение в свете.

— Вы можете это доказать?

— Я поручусь вам моим словом.

Инспектор улыбнулся так, что Лидни стало досадно, но он продолжал спокойно:

— В моем слове еще никто до сих пор не сомневался.

— Очень может быть, но слова ничего не значат перед законом, если их не подкрепляют доказательства. Мы так поняли, что вы американец.

— То есть, я родился в Америке, и только. Отец мой был англичанин, мать француженка. Фамилия моего отца известна в Англии и умеет себя поддержать.

Уши инспектора раскрылись еще шире, а язык тотчас заговорил: