Чтение онлайн

ТРЕСК.

ТРЕСК.

ТРЕСК.

Отчаянный, дрожащий крик вырывается из моего горла, но это не мой крик. Мальчишеский и тихий, незнакомый голос вырывается сам по себе.

Мои руки, маленькие и тощие, свисают с края кровати. Джинсы спущены до лодыжек, каждый порыв ветра, просачивающийся через открытое окно, посылает новую волну боли через мой ободранный зад.

Что со мной происходит? Это не я, не мое тело, не мой голос. И все же боль, страх, гнев — это достаточно реально, чтобы так оно и могло быть.

Длинная тень тянется по кровати передо мной, предупреждая меня о том, что должно произойти.

ТРЕСК.

Этот удар сильнее предыдущего, разрывая мою плоть, когда боль пронзает все мое нутро.

— Пожалуйста, Папа! Хватит!

Я не могу контролировать ни слова, которые я кричу, ни это детское тело, которое я не узнаю.

— Не смей, блядь, мне перечить, парень.

Ненависть прожигает каждое слово, и гигант, нависающий надо мной, подается на дюйм вперед. Он не останавливается, пока его дыхание, пропахшее табаком и виски, не оказывается достаточно близко, чтобы коснуться моего затылка. Он понижает голос до угрожающего шепота.

— Если, конечно, ты не хочешь, чтобы малыш Томми принял на себя всю остальную порку вместо тебя.

Я чувствую, как моя голова непроизвольно дергается в сторону правого угла спальни, где на ковре бесформенной кучей лежит мальчик. Я не уверена, откуда я это знаю, но мальчику шесть лет. Один его глаз заплыл и закрыт, в то время как другой умоляюще смотрит на меня. Его нос покрыт запекшейся кровью.

Сама по себе моя челюсть смыкается, зубы скрипят друг о друга.

— Ты этого хочешь, мальчик? — насмехается мужчина, наклоняясь еще ближе. — Чтобы твой младший брат взял на себя то, с чем у тебя не хватает мужества справиться?

Мои глаза сужаются, и голос, который не принадлежит мне, скрипит:

— Нет, сэр.

— Да, я так и думал.

Он отступает, но мое облегчение недолгое, когда тень передо мной поднимает руку. Я знаю, что приближается, ожог, кровь, но я не спускаю глаз с маленького Томми. Я не закрою их из-за этого ублюдка. Я не съежусь, по крайней мере, пока крошечная искорка надежды все еще светится в единственном, невредимом глазу моего младшего брата.

Когда следующий ТРЕСК обрушивается на мою нежную кожу, прожигая каждый дюйм моего тела и оставляя на нем волдыри, пока я не отрываю взгляда от Томми.

И вот так просто он знает.

Он знает, что нельзя терять свой последний проблеск надежды.

Он знает, что я вытащу его из этой дыры.

И я знаю, что однажды заставлю этого больного, извращенного монстра заплатить за то, что он с нами сделал.

Втягивая воздух, я резко выпрямляюсь в постели, мои руки вцепляются в одеяло.

Тук, тук, тук…

Мое сердце пытается вырваться из груди. Мои глаза бегают по окружающей обстановке. Камин. Кирпичная стена. Кресло-качалка. Большое окно, открывающее вид на темное, полуночное небо.

Я в своей комнате в гостинице.

Я громко выдыхаю, мои руки ослабляют хватку на одеяле, по мере того как каждый мускул в моем теле понемногу расслабляется.

Это был просто сон.

Кошмарный сон.

Это было не по-настоящему.

Инстинктивно я протягиваю руку под себя и потираю рукой свой зад, то самое место, которое было отхлестано. Снова и снова. За исключением того, что это была вовсе не я, не так ли? Конечно, сейчас нет никаких признаков леденящей кровь боли, но я могла бы поклясться, что только что испытала. Никаких признаков смертельной ярости, кипящей внутри меня. Никаких признаков младшего брата, которого, я могла бы поклясться, любила как свою плоть и кровь, за которого в тот момент я бы отдала свою жизнь.

— Дыши, — говорю я себе.

Все кончено.

На второй день в Эшвике, а я вообще не выходила из гостиницы. Забудьте о гостинице, я не вставала с кровати, разве что пописать. Матрас бугристый, и мою спину свело судорогой, но я не могу встать. Я устала. Так устала, и от боли после аварии у меня до сих пор ломят кости. Я едва могла заснуть после кошмара. Образы маленького мальчика, съежившегося в углу комнаты, запечатлелись в моем мозгу, всплывая каждый раз, когда я закрывала глаза.

Я знаю, что это было не по-настоящему, но, говоря себе это, не чувствую себя менее уверенной в этом.

Я укрываю лицо одеялом, как палаткой, ища утешения в тяжелом одиночестве темноты. Одеяло — моя стена, мой щит. Я не знаю, от чего я пытаюсь оградить себя больше: от очередного кошмара или от новой, пустой реальности, которой является моя жизнь. Мои глаза зажмуриваются сильнее, когда я крепче сжимаю край одеяла, пытаясь заставить себя вернуться в оцепенелый сон без сновидений.

Я знаю, что веду себя нелепо и драматично, отказываясь смотреть миру в лицо в одиночку, когда есть люди, у которых никогда никого не было с самого начала. Некоторые, кому приходилось делать это в одиночку с детства, может быть, даже с рождения. Я благодарна за то, что узнала, каково это — быть любимой, и окружённой заботой. И хотя любовь между моими родителями, возможно, закончилась трагедией, в некотором смысле мне повезло, что я была свидетелем того, что они разделили. Той любви, которую большинство людей никогда не увидят за пределами любовных романов.

С другой стороны, чем больше я думаю об этом, тем больше задаюсь вопросом, не было ли это скорее проклятием, чем удачей. Наблюдение за неослабевающей страстью между мамой и папой — даже если это было просто по фотографиям, видео и папиным рассказам — возлагало на меня смехотворно высокие надежды. Возможно, это одна из причин, по которой у нас с Бобби ничего не получилось, я не могла согласиться на меньшее, чем то, что было у них.

Почти час спустя я все еще не сплю, не в силах снова погрузиться в какое-либо блаженное неведение. Это пытка. Где-то вдалеке тикают старые часы, каждая секунда гудит и отдается эхом в моих барабанных перепонках. Я сбрасываю одеяло и, спотыкаясь, иду в ванную, чтобы почистить зубы. Я прополаскиваю рот и откладываю зубную щетку, затем плескаю в лицо холодной водой.