Чтение онлайн

Драться он особо не умел, молитв не знал. Вспомнил известный советский фильм, нашарил только что казавшийся бесполезным мелок от тараканов, сгреб вокруг себя солому и, зажав фонарь в зубах, прочертил «Машенькой» вокруг пенки подобие круга.

Он только в последний момент осознал, что чуть не оказался в замкнутом круге вместе с проворным сандаликом. Не нашел ничего лучше, как отшвырнуть его от себя подальше фонарем.

Что может быть ужасного в стоптанной детской обуви? Стопер даже не задумывался над этим. В холодном поту, с сильнейшим сердцебиением и приступами сердечной боли от страха, дрожа и передергиваясь всем телом от любого шороха, он сидел на чердаке заброшенного дома и боялся закрыть глаза. Ощущение было, будто все тело и сознание затекли, как затекает от неудачного положения рука. Вы можете шевелить пальцами, трясти рукой, брать ею вещи, но одновременно с этим онемение дает ощущение чего-то чужого, не своего. Вы не чувствуете руку. Точно такое же онемение всего тела охватило его. Но ужаснее всего было какое-то разделяющееся, раздваивающееся сознание, когда одновременно и ты, и не ты.

Он реально понимал, что с ним творится нечто ненормальное. Дикий, первобытный, всепоглощающий страх перед невозможностью управлять собой, своими мыслями, своим существом; и неизвестно, что ждет тебя впереди. Как поступать, что предпринимать? Нет ничего хуже псевдогаллюцинаций: от того, что снаружи, можно убежать, защититься, от того, что внутри тебя, спастись невозможно.

Полная беспомощность. Жуткая мысль: «Что будет со мной, где буду я, когда в моем теле поселится совершенно новое чужое сознание?»

Что управляло этим одиноким сандаликом? Почему оно так хотело быть поближе к живому человеку и как дурацкая черта, нарисованная мелком от тараканов, ухитрялась этого человека защищать? Смешно будет потом вспоминать: новые свойства «Машеньки»!

Стопер вообще не смеялся, вспоминая.

Едва небо за чердачным окном посветлело и начали подавать голос птицы, стопер выключил едва работающий фонарь и осмелился встать на ноги. Ночью он периодически проваливался в забытье, но тут же встряхивался и беспорядочно шарил лучом света по чердаку. Сандалик оказывался то тут, то там, то ближе, то дальше. Сейчас стопер ясно видел его лежащим на потолочной балке. Будто и не падал никуда. Солома на полу казалось нетронутой, а следы мелка от тараканов вообще были едва различимы, в некоторых местах даже стерлись.

Шмотник и пенку он скинул вниз из окна, чтобы не мешали спускаться. Еле слез по той же яблоне, совсем не с той легкостью, с какой забирался вчера. Потом специально обошел вокруг дома, продираясь через разросшийся кустарник и крапиву в человеческий рост. Заставил себя обойти, думал, увидит и успокоится. Никаких следов животных, подкопов, оторванных досок, разбитого окна, никаких лазеек. А когда не нашел ничего, подхватил шмотник (пенка застряла где-то в ветвях яблони, доставать не стал) и, ломая ноги, помчался прочь из деревни. Думал добежать до дороги, а там пойти обратно, откуда приехал, куда развернулся водитель «буханки». Только вот дороги все не было и не было, и указателя не было, зато через несколько часов стопер смог добраться до вполне себе нормальной трассы, по которой ездили вполне себе нормальные автомобили.

На сей раз никого стопить не стал, дошел до автобусной остановки и спустя некоторое время уже сидел в душном салоне междугороднего автобуса, зажатый с обеих сторон нормальными, живыми людьми. Удалось немного вздремнуть, но все равно тревога не отпускала. Поэтому стопер открыл глаза и стал разглядывать пассажиров напротив.

На коленях у уставшей матери, бездумно глядевшей в окно и явно ничего не видевшей, сидел мальчишка лет пяти-шести. Его тоже разморило от духоты и скуки. Наш стопер скользнул по женщине с ребенком взглядом, и что-то его зацепило, он сам сначала не понял что. А когда внимательнее пригляделся, увидел, что мальчишка раскачивает ногой, мерно и гипнотизирующе. Причем одна нога у него в сандалике, а вторая, которой он и качает, — босая, вся в пыли и грязи. А тот сандалик, который есть, — темно-синий, с обтрепанным ремешком и стертым мыском. Очень знакомый такой сандалик.

Тут мальчик, видно, что-то почувствовал, глаза открыл и прямо на стопера посмотрел. И улыбнулся. Зубки мелкие, остренькие, а глаза — темные-темные, черные, так что незаметно, где зрачок переходит в радужку…

В народе считали, что нечистая сила охотно занимает заброшенные дома, особенно если там произошел несчастный случай или самоубийство либо прежний хозяин занимался колдовством. Опасность пребывания в таком доме без специально проведенных ритуалов заключалась еще и в том, что нечистый дух мог увязаться за человеком и мучить его до самой смерти.

Именно эту историю поведал мне Виктор Брусилов, старый геолог, мой коллега и давний знакомец. Всякий, кто не понаслышке знает и варится в среде восточносибирской геологии, разумеется, сразу сообразит, кто скрыт за этими именем и фамилией. А настоящее имя моего товарища, умного, трезвомыслящего, образованного и уважаемого всеми человека, мне трепать не хочется. Работал он в Новосибирске бог знает сколько времени, годов с тридцатых, не меньше, и за один только свой опыт прозывался за глаза живой легендой. Только за глаза, поскольку человеком был чрезвычайно скромным, все попытки возвеличить его резко пресекал. Коренастый, с простым лицом, Брусилов казался совершенно обыкновенным, даже незаметным. Но это только до тех пор, пока с ним не начнешь разговор. Он уже покинул наш мир, и спросить разрешения на публикацию его истории мне не у кого. А поскольку у меня есть подозрения, что я один из немногих, если не единственный, кому он рассказал о приключившемся с ним, то постараюсь все же сохранить его анонимность.

Виктор Иванович рассказал мне эту историю за несколько лет до своей смерти. Долго раздумывал, часто замолкал, подбирая слова, качал головой, словно сам не мог себе поверить. Оно и понятно: Брусилов — не фантазер, ярый материалист и атеист, вскормленный советской эпохой со всеми вытекающими отсюда последствиями. Не доверять ему не было у меня никакого резона. Так что передаю рассказ старого геолога так, как сам запомнил.

Эта история произошла с Брусиловым почти перед самой Великой Отечественной войной, когда его, молодого двадцатичетырехлетнего парня, отправили выполнять комсомольское поручение, сформулированное коротко и ясно: любой ценой открыть новые месторождения для процветания родной страны. Работали на голом энтузиазме, народ должен был не щадить живота своего и не просить в ответ ни денег, ни славы. Главное — находи да разрабатывай. Крепи мощь государства. Они и крепили.

А то, что Брусилова отправляли в тяжелые экспедиции по малоизвестным местам совершенно одного, было самым обычным делом. Тем летом Виктор работал в тайге между реками Чуной и Бирюсой, там, где они сливаются с Тасеевой. Оттуда Брусилов должен был продвигаться звериными тропами по горной тайге вниз. Надо сказать, что в этих лесах столько могил, сколько людей никогда не жило, — больше, чем деревень. Староверы, белые, тунгусы уходили в тайгу и пропадали. А геологи шли, разведывали и возвращались с образцами породы, золотыми слитками, сдавали во славу Советского государства и отправлялись дальше.

Идти приходилось темнохвойной тайгой, уступая дорогу медведям и лосям, рассчитывая только на себя, сквозь полумрак, где нижние ветви и стволы елей, пихт и кедров покрыты серыми лишайниками, через валежник и ковром раскинувшийся мох с густыми зарослями черники и кислицы. Упавшие и полусгнившие стволы деревьев образуют местами непроходимые завалы. По утрам в сибирской тайге холодно, мокро, туманно. Идти тяжело, зато всегда можно подстрелить для котла тетерева или зайца и сварить кашу с мясом, а на муке и воде замесить лепешки.

Связь была раз в несколько месяцев, да и та односторонняя — оставишь в ближайшей деревне весточку, что жив и работоспособен, и то хорошо.

Брусилов прошел уже около семисот верст, иногда неделями не слыша человеческой речи. Привык к тайге, приспособился, спартанские условия не тяготили его, он не чувствовал себя одиноким, потому что постоянно был занят делом. Как говорится, никто один не одинок — всегда с самим собой.

Вот он шел, внимательно глядя по сторонам, пока не становилось совсем темно, и записи на образцах и в дневнике делал аккуратно. Спал прямо на земле, подстелив лапник, чутко, в любой момент готовый вскочить и дать отпор. Да и бояться особо нечего было. К зверю если не лезешь, не нарушаешь негласный закон, то и он тебя не тронет без нужды. А шанс встретить лихого человека в этих местах равнялся нулю.