Чтение онлайн

В один из ничем не примечательных декабрьских дней, когда Армас ушел посмотреть, как идут дела на заводе, ко мне в кабинет явился судейский помощник Энсио Хююпия — юрист Сеппо Свина и сказал, что хочет продать мне кое-какие идеи. Я знала его еще со времен работы в «ПОТС и Кo» как приятного, но ненадежного джентльмена, он успел даже побывать в тюрьме, расплачиваясь за какие-то противозаконные поступки. Тюрьма оказала на него благотворное воспитательное действие, какое она оказывает на всех порядочных людей, когда им представляется случай оценить красоту и прочие достоинства жизни с точки зрения птички в клетке. Это был довольно молодой человек, его совесть еще не целиком состояла из боязни полиции, а патриотизм его не испарялся, даже когда речь заходила о налогообложении. Он очень откровенно рассказал мне о своих хозяевах — Сеппо Свине и Симо Сяхля, которые как раз в это время замышляли учинить мне разгром. «ПОТС и Кo» уже договорились о ввозе большого количества иностранного клейстера, чтобы подорвать нас демпингом.

Я усилием воли удержала на своем лице спокойное и равнодушное выражение и ничем не мешала толкователю законов продолжать неторопливый рассказ. Время от времени он старался оживлять повествование приправой занимательности: рассказал об изменениях с семейном положении сотрудников «ПОТС и Кo», о последних похождениях генерального директора, о переходе вице-директора на новый сорт карандашей, а также о двух незаконных абортах, совершенных в последнее время. Энсио Хююпия был еще весьма далек от того возраста, когда все кажется дурным и заслуживающим осуждения. Напротив, его терпимо-снисходительное отношение к слабостям человеческим как будто только усиливалось и становилось глубже. Он готов был понять тех, кто нарушал шестую заповедь и кто подделывал векселя, готов был простить растратчиков и тех, кто совершил ограбление кассы, но ему были ненавистны черствые и бессердечные типы, поклонявшиеся не Аллаху и не Будде, а Мамоне; люди, которые не знают ни горя, ни чистой радости, ни беспокойства, ни грызущих мук совести. К этому сорту людей он относил своих начальников, Свинов, которые, видимо, обошлись с юристом несправедливо и унизили его человеческое достоинство.

— Если Свины начнут продавать клей по демпинговым ценам, тебе придется закрыть свой завод, — сказал он серьезно, вертя в руках шляпу, изношенную до дыр.

— Ты выдал мне очень важные сведения, — сказала я бесцветным голосом. — Но ты ведь обещал дать мне хороший совет.

— Да… Конечно, но…

— Сколько ты хочешь?

— Ну, не надо, милая Минна, понимать меня так…

— Говори прямо.

Энсио Хююпия стал беспокойно осматривать пол и ответил уклончиво:

— Право же, мне от тебя ничего не нужно. Ты была таким хорошим товарищем, приятным сослуживцем. И ты так умна. Собственно, ты единственный человек в «ПОТС и Кo»…

— Я ведь больше там не служу. Так что можешь говорить вполне откровенно. Ну, выкладывай же! Судя по всему, ты ждешь от меня ответной услуги?

— Минна! — воскликнул молодой юрисконсульт. — Я не могу ничего скрыть от тебя. Действительно, я беден, как студент, а скоро рождество…

— И ты должен купить подарки, чтобы задобрить жену, — перебила я, — и детям игрушки, которыми ты сам потом сможешь играть.

— Верно, Минна! Я знал, что ты мне поможешь.

— Ошибаешься! Я не собираюсь ничего дарить тебе. Я лишь иду на сделку. Выставляй свои условия.

Энсио поглядел опасливо на дверь, сбавил голос наполовину и сказал:

— Достаточно я натерпелся от Свинов. Думаю бросить их, как только найду себе новую службу. Если бы ты мне оказала доверие, я смог бы добыть большие деньги и себе и тебе.

— Каким образом?

— Я сорвал бы планы Свинов. Если будем действовать быстро и сообща, мы перехватим у них иностранную клиентуру и сорвем коварный клеевой демпинг.

Он достал из портфеля пачку документов, разложил их передо мною на столе и продолжал с воодушевлением:

— Все проекты договоров находятся в моих руках. Если ты захочешь, их еще не поздно переписать на фирму «Карлссон».

— А риск?

— Ни малейшей опасности. Все произойдет юридически безупречно. Правда, мне после этого придется менять место службы, но, может быть, ты меня порекомендуешь…

Энсио Хююпия вовсе не был книжником и фарисеем, который дрожит, боясь хоть в чем-либо признаться. Напротив, он откровенно сознавался в своих человеческих слабостях и маленьких пороках, сам говорил о своем озлоблении и жажде мести. Я согласилась сотрудничать с ним скрепя сердце, но уже через три месяца поняла, что сделала действительно счастливый выбор. Представительство иностранного производства клея перешло ко мне, а Энсио Хююпия стал юристом моей фирмы. Я неоднократно подвергала испытанию его надежность и преданность, и результат всегда был положительным. Энсио был прирожденным чиновником и все-таки не брал взяток. У него была страсть к самоуничижению, и поэтому он никогда не скрывал своей бедности и других несчастий. Его семейная жизнь трещала по всем швам. Жена была склонна к мотовству, дети распущенны, а сам он испытывал необычайное влечение к алкоголю и азартным играм. Я жалела его и старалась направить на путь истинный. Он бывал очень счастлив, когда его жалели, и потому ко всем тем, кто относился к нему с сочувствием, он проявлял огромную любовь. Но мой муж его терпеть не мог, несмотря даже на то, что Энсио завоевал для нас все клеевые рынки и планировал новое наступление на Свинов. Армас постепенно сделался глубоко религиозным по причине своего слабого здоровья и теперь следил за нашими деловыми мероприятиями как посторонний наблюдатель и строгий моралист. Он искренне верил, что всех людей можно разделить только на две категории: нравственных и безнравственных, а те, кто производит это разделение, само собой разумеется, — люди нравственные.

Экономическое благосостояние повлекло за собой и неприятные обязанности: приемы-коктейли, которые были испытанием для моих мозолей, новые знакомства, приносившие с собой ветхие, пропыленные мнения, деловые связи, долговые обязательства, ничего не значащие слова, а также гостей и необходимость отдавать визиты. Невольно, почти даже не заметив, как это произошло, я попала в избранное общество, члены которого избирались на основании данных «Календаря крупнейших налогоплательщиков города Хельсинки». Я стала богатой женщиной, и мое имя упоминалось все чаще и чаще рядом с именами двух других деловых женщин: одна из них была фабриканткой постельного белья, а другая — крупнейшей поставщицей лифов для кормящих матерей. Обе были коммерции советницы, обе умели читать и писать, но обе не сумели выйти замуж, хотя их девство было потеряно давно, столь же непостижимым образом, как и молочные зубы. Они завидовали мне, поскольку я обеспечила себе мужское общество и все связанные с этим удобства до самой старости. Они не подозревали, что мой муж был подобен завещанию, сулившему наследникам неудовлетворенность: они не знали, что экономический советник Армас Карлссон живет на свете последнее лето.

Накануне первого мая мой муж попал в больницу. Запущенный рак желудка медленно и мучительно доконал его. С каким прекрасным мужеством и кротостью встречал Армас Карлссон приближающийся конец! Ничего нельзя было сделать. Деньги стыдливо признали свое полное бессилие.

Казалось глупым и бессмысленным заниматься в это время производством клейстера, канцелярского клея и чернил. Я передала управление заводом моему юристу и заведующему конторой, отказалась от всех приемов и визитов, проводила все дни, а часто и ночи у постели больного мужа. Он не стонал, не жаловался, не предавался мрачным мыслям и не говорил о смерти. Я чувствовала, что только теперь начала по-настоящему понимать его. Это был великан с кроткой душой младенца, он ни разу не огорчил меня, безвестный поэт, по иронии судьбы ставший фабрикантом.

Я считала себя сильной, волевой женщиной, способной нести бремя жизни без колебаний. Но я ошибалась. Увидав совершенно бескровное лицо мужа и глаза его, точно провалившиеся в глубокий колодезь, я не могла сдержать душевного волнения. Я плакала навзрыд, отчаянно. Он пытался пожать мою руку и тихо проговорил:

— Мужайся, Минна! Мужество нам необходимо…

Я вспомнила изречение моей старой учительницы в американском колледже: «Мужское мужество — велосипед: если на нем не ехать, он падает».

Армас хотел, старался быть мужественным до последнего мгновения. Каждый раз, когда я уходила из больничной палаты, он ободрял меня:

— Завтра я уж наверняка буду чувствовать себя гораздо лучше…

Хельсинки не знает милой, сладостной сиесты южных стран. Хотя июльское солнце накалило улицы так, что невозможно было дышать и полдневный зной гнал с каждого прохожего ручьями пот, работа продолжалась повсюду: на заводах и в магазинах, в конторах и на улицах. И в больницах…

Небо было густо-синее, точно несколько раз покрашенное. Лишь редкие, распухшие от жары кучевые облака лениво плыли высоко в небе, куда-то в недостижимую даль. Маленькие скверики, разбросанные тут и там, ошеломляли пышной зеленью листвы, яркими цветами южных растений, высаженных из теплиц, и беспечным гомоном детских голосов. Автомобили и трамваи с грохотом и звоном вели свой бесконечный рассказ о непрерывной спешке, о гложущей серости будней, о сложности социальных отношений, о счастье и горе, о современной цивилизации. Да, о цивилизации, которая облегчала страдания ног человеческих, но увеличивала общий объем человеческого страдания и нищеты, создавала общественные удовольствия и окончательно ликвидировала спокойствие.