Чтение онлайн

Священникъ, (услышавши голосъ Джона): Кто это меня зоветъ? А это вы, Джонъ! Ну что новаго?

Джонъ. Да новаго то, что я и жена усерднйше просимъ васъ пожаловать къ намъ сегодня вечеромъ на ужинъ.

Священникъ. Вы должны меня извинить; честное слово, я не могу.

Джонъ. Какъ не можете? Я васъ прошу взять на себя этотъ трудъ только одинъ разъ (take payne this ones); наконецъ, если вы не можете сдлать этого для меня, то сдлайте хоть для моей жены.

Священникъ. Скажу вамъ откровенно: я не хочу идти къ вамъ, чтобъ не имть лишнихъ непріятностей. Лучше останьтесь у меня, — и мы отужинаемъ вмст.

Джонь. Скажите же мн, батюшка, ради Бога: отчего вы не хотите идти къ намъ? Разв между вами и моей женой вышла какая нибудь ссора?

Священникъ. Сказать вамъ правду — есть тотъ грхъ. Конечно, она женщина благоразумная, насколько можетъ быть вообще благоразумна женщина. Я это очень хорошо знаю, потому что мн вврена забота объ ея душ и совсти; по истин, она честная и хорошая женщина; къ сожалнію у ней есть одинъ порокъ, и такъ какъ я по временамъ сильно корю ее за него, то подъ конецъ она стала меня ненавидть. Но, видитъ Богъ! все что я ни длалъ — я длалъ для вашего общаго блага.

Джонъ. Богъ да пошлетъ вамъ за это здоровье, добрый господинъ! Но скажите же мн, что за причина вашей ссоры съ нею?

Священникъ. Пожалуй, я скажу вамъ, но только вы должны держать это въ тайн.

Джонъ. О за этимъ я не постою.

Священникъ. Видите-ли въ чемъ дло: она мн не можетъ простить того, что я налагаю на нее различныя эпитеміи за ея безпрестанныя ссоры съ вами. Вотъ настоящая причина ея ненависти ко мн.

Джонъ. Клянусь Богомъ — это не правда!

Священникъ. Не клянитесь до напрасну. Я очень хорошо знаю, что она меня терпть не можетъ.

Джонъ. Готовъ присягнуть за нее, что нтъ. (Въ сторону). Ну, не бездльникъ-ли я посл этого? Я думалъ (прости меня Господи!), что они съ женой за одно обманываютъ меня, а оказывается, что онъ всячески старается, чтобъ водворить миръ въ нашемъ семейств.

Посл долгихъ просьбъ и увщаній съ одной стороны и отказовъ съ другой, священникъ соглашается наконецъ идти ужинать къ Джону.

Священникъ. Ну, такъ и быть, Джонъ, я иду, но если жена ваша начнетъ меня бранить въ вашемъ присутствіи, нечего длать — я готовъ одинъ разъ снести это.

Джонъ. Нтъ, батюшка! Пусть теперь она посметъ не то что крикнуть на васъ, но даже просто нахмуриться или сдлать гримасу, я вамъ дамъ палку и позволеніе бить ее сколько угодно, пока не выбьете изъ нея ея гадкій характеръ.

Наконецъ священникъ и Джонъ отправляются въ путь. Дорога кажется слишкомъ длинна голодному Джону. Онъ заране переносится воображеніемъ въ свой скромный домикъ, гд весело горитъ огонекъ въ камин и на накрытомъ чистой скатертью стол виднется дымящійся пирогъ — предметъ его долгихъ ожиданій! Но каково же было его разочарованіе, когда тотчасъ же по приход его домой, жена посылаетъ его принести изъ колодца воды. Недоброе чувство зашевелилось въ душ Джона, когда онъ увидлъ, какъ ласково его жена встртила гостя и какъ послдній старался подссть къ ней поближе. Но, нечего длать — нужно идти, и онъ, скрпя сердце, уходитъ. По уход Джона, становится яснымъ, что священникъ и его духовная дочь сплись какъ нельзя лучше. Съ веселымъ смхомъ священникъ разсказываетъ Тибби, какъ ему удалось провести ея мужа. Въ это время возвращается Джонъ, но безъ воды: ведро, которое ему дала жена, оказалось разбитымъ, и пока онъ старается законопатить его кусочкомъ воску, жена и попъ уплетаютъ пирогъ, не обращая никакого вниманія на его протесты. Когда они порядочно закусили, Тибби проситъ священника разсказать что нибудь веселое и вмст назидательное. Подпившій попъ окончательно сбрасываетъ съ себя маску благочестія и предлагаетъ разсказать о трехъ чудесахъ, которыхъ ему самому довелось быть свидтелемъ. Разсказы его суть ничто иное какъ злая пародія на наивныя католическія легенды среднихъ вковъ; мы приводимъ изъ нихъ одинъ, и притомъ самый скромный. "Я зналъ одного человка — такъ началъ священникъ — который женился на молодой и весьма красивой двушк; вскор посл свадьбы онъ принужденъ былъ оставить молодую жену и отправиться въ далекія странствованія. Семь лтъ онъ пробылъ въ путешествіи и возвращался домой въ великомъ гор, такъ какъ на дорог ему кто-то сказалъ, что жена его уже переселилась въ обитель блаженныхъ. Но каково же было его изумленіе, когда, пришедши домой, онъ нашелъ не только жену, но и семеро дтей, родившихся въ его отсутствіе, въ вождленномъ здравіи. Конечно, ихъ не было бы столько, если бы я не помогъ ей. Во всякомъ случа, (если бываютъ на свт чудеса), разв не чудо, что эта добрая и благочестивая женщина могла имть столько дтей въ то время, когда ея супругъ былъ въ отсутствіи, въ далекихъ странахъ, за широкими морями". За этимъ разсказомъ слдовалъ другой, за нимъ третій; пирогъ постоянно уничтожался, а бдный Джонъ былъ далеко отъ конца своей сизифовой работы. Видя наконецъ, что послдній кусокъ пирога исчезъ съ блюда, Джонъ приходитъ въ ярость и грозится прибить жену и священника. Въ происшедшей затмъ драк, Джонъ остается побжденнымъ; кровь течетъ у него изъ носу, а жена, взявши подъ руку священника, съ торжествомъ выходитъ изъ комнаты.

Намъ еще остается сказать нсколько словъ о знаменитой интерлюдіи Гейвуда Четыре П. (Four P's), названной такъ потому, что слова, обозначающія профессіи четырехъ дйствующихъ лицъ, начинаются въ англійскомъ язык съ буквы Р (Palmer, Pardoner, Poticary и Pedlar). Она издана безъ означенія года, но по всей вроятности около 1540 г. Здсь мы снова встрчаемся съ нашимъ старымъ знакомцемъ, продавцомъ индульгенцій (Pardoner), но соперникомъ его является на этотъ разъ не простой монахъ, а монахъ-паломникъ (Palmer), профессія котораго состоитъ въ хожденіи изъ одной обители въ другую. Пьеса начинается споромъ между продавцомъ индульгенцій и паломникомъ, которая изъ двухъ профессій полезне для людей и врне ведетъ къ вчному блаженству. Паломникъ начинаетъ подробно распространяться о своихъ странствованіяхъ по св. мстамъ; по его словамъ, онъ былъ всюду — и въ св. земл, и въ Рим, и въ Сантъ-Яго въ Испаніи, и на холмахъ Арменіи, гд онъ своими глазами видлъ остановившійся тамъ Ноевъ ковчегъ и во множеств другихъ мстъ, и надется, что молитвы св. угодниковъ и понесенные имъ самимъ труды и лишенія откроютъ ему врата Царствія Божія. Выслушавъ его разсказъ, продавецъ индульгенцій язвительно замчаетъ, что онъ по напрасну такъ изнурялъ себя, ибо есть врное средство получить спасеніе, не выходя изъ комнаты. "Съ малыми издержками и безъ всякихъ хлопотъ я тебя отправлю прямо въ рай; дай мн одинъ или два пенса и не дале какъ черезъ полчаса, много чрезъ три четверти посл того какъ душа твоя оставитъ тло — она будетъ на неб, въ лон Св. Духа". Къ разговаривающимъ подходитъ аптекарь и, узнавши въ чемъ дло, также начинаетъ прославлять свою профессію. "Что проку въ странствованіяхъ по св. мстамъ какую пользу могутъ принести мощи и реликвіи, пока душа обитаетъ въ тлесной оболочк? Кто больше отправляетъ душъ на тотъ свтъ, какъ не аптекарь? За исключеніемъ тхъ, которыхъ избавляетъ отъ жизненныхъ тревогъ вислица — къ числу ихъ аптекарь причисляетъ паломника и продавца индульгенцій — кто на земл можетъ разстаться съ жизнію безъ помощи аптекаря? А потому аптекарская профессія, отправляющая наибольшее количество душъ въ рай, есть одна изъ самыхъ полезныхъ, и рано или поздно будетъ оцнена по достоинству признательнымъ человчествомъ". Впрочемъ подъ конецъ аптекарь откровенно сознается, что, въ сущности говоря, вс они отъявленные мерзавцы. Въ это время на дорог показывается разнощикъ (Pedlar) и проситъ позволенія присоединиться къ компаніи. Ему позволяютъ, и онъ съ необыкновеннымъ юморомъ предлагаетъ каждому купить что-нибудь изъ его товаровъ. Въ его мшк хранится цлый арсеналъ нарядовъ, противъ которыхъ не устоитъ никакая женская добродтель; онъ не прочь ссудить какой нибудь бездлкой и отца-паломника, у котораго врно есть красотка на примт, но паломникъ и продавецъ индульгенцій на отрзъ отказываются купить что либо, говоря что уставъ ордена запрещаетъ имъ имть собственность, а аптекарь слишкомъ хитеръ, чтобъ его можно было поддть на эту удочку. Между тмъ продавецъ индульгенцій снова поворачиваетъ разговоръ на прежнюю тему и предлагаетъ разнощику, какъ лицу новому и лично не заинтересованному въ исход спора, ршить, которая изъ ихъ трехъ профессій важне и полезне другихъ. Разнощикъ придумываетъ весьма курьезное средство для ршенія этого запутаннаго вопроса: онъ предлагаетъ каждому изъ соперниковъ сказать по очереди какую нибудь ложь, и чья ложь будетъ самой невроятной — тотъ и будетъ признанъ главой надъ прочими. Аптекарь и продавецъ индульгенцій изощряютъ все остроуміе въ изобртеніи небылицъ; особенно характеристиченъ разсказъ продавца индульгенцій о томъ, какъ онъ былъ въ аду, чтобы вывести оттуда душу своей любезной. Но эта ложь оказывается самой невинной дтской выходкой въ сравненіи съ увреніями паломника, что сколько онъ ни бродилъ по свту, сколько ни знавалъ на своемъ вку женщинъ, (а онъ зналъ ихъ многія тысячи), между ними не было ни одной особы съ взбалмошнымъ и сварливымъ характеромъ. При этихъ словахъ собраніе залилось дружнымъ смхомъ; продавецъ индульгенцій призналъ себя побжденнымъ. и вс въ одинъ голосъ ршили, что боле невроятной лжи и придумать невозможно.

Интерлюдіи Гейвуда представляютъ собою высшее выраженіе реальнаго, народно-бытоваго элемента въ старинномъ англійскомъ театр. Составляя совершенно самостоятельную драматическую особь, не имющую ничего общаго ни съ мистеріями, ни съ моралите, он по форм своей непосредственно примыкаютъ къ святочнымъ рождественскимъ фарсамъ и къ тмъ дышащимъ правдой и юморомъ сценамъ, съ которыми мы познакомились въ вэкфильдскихъ мистеріяхъ. Въ лиц Гейвуда народно-бытовой элементъ еще разъ оказываетъ услугу англійской драм, выводя ее изъ идеальной области мистерій и изъ безжизненныхъ обобщеній моралите въ сферу живыхъ современныхъ типовъ, выросшихъ на почв реальнаго изученія дйствительности. Правда, и Гейвудъ заплатилъ дань своему вку: и ему не разъ приходилось переступать очерченный имъ вокругъ себя кругъ и писать пьесы съ аллегорическими характерами, пересыпая ихъ нравственными сентенціями (The Play of the Weather, The Play of Love и др.), но эти произведенія ничего не прибавили къ его литературной слав и едва-ли даже предназначались для представленія. Обновленіе англійской драмы условливалось путемъ ея обращенія къ забытымъ народнымъ началамъ. Но заимствуя изъ стариннаго народнаго театра вншнюю форму своихъ произведеній, Гейвудъ наполнилъ ихъ новымъ содержаніемъ, новыми типами. Разсматриваемыя со стороны своего содержанія, интерлюдіи Гейвуда имютъ большое историческое значеніе. Отъ нихъ ветъ рзкимъ воздухомъ эпохи Возрожденія; он, знаменуютъ собой весьма важный моментъ въ исторіи развитія англійской мысли, а именно — предшествующій реформ — моментъ скептическаго отношенія къ средневковымъ идеаламъ. По нимъ можно судить объ успхахъ, сдланныхъ свободной мыслью въ Англіи въ промежутокъ отъ XIV до XVI стол. Нападки на поборы римской куріи и безнравственность духовенства не были новостью въ Англіи; еще въ XIV стол. Чосеръ и авторъ Vision of Piers Plowman выставляли на позоръ пороки священниковъ и монаховъ, и Виклефъ открыто проповдывалъ противъ нищенствующихъ орденовъ, считая ихъ главнымъ зломъ папскаго режима въ Англіи; онъ называлъ монаховъ "дохлыми собаками" (dead dogs), отъ которыхъ во что бы то ни стало должна быть очищена страна; но вс эти нападки исходили отъ людей, почти не считавшихъ себя католиками, не скрывавшихъ своего презрнія къ римской іерархіи и, подобно Виклефу, можетъ быть называвшихъ самого папу антихристомъ. Теперь же удары наносятся церкви однимъ изъ врнйшихъ сыновъ ея, человкомъ, который всею жизнью доказалъ свою безкорыстную преданность католицизму. Скептическое отношеніе къ авторитету церкви и къ ея установленіямъ, бывшее въ XIV в. удломъ нсколькихъ избранныхъ умовъ, въ начал XVI сдлалось общимъ достояніемъ 84). Невжество, развратъ и шарлатанизмъ католическаго духовенства были осуждены тогда общественнымъ мнніемъ всей Европы. Франція зачитывалась Рабле; Германія — Гуттеномъ, Эразмомъ — вся Европа; въ Рим — самомъ центр католицизма — была представлена въ присутствіи папы Льва X и его двора комедія Маккіавели Mandragola — злйшая сатира на продажность и безстыдный іезуитизмъ итальянскаго монашества. Въ 1511 г. на създ англійскаго духовенства Колетъ, настоятель церкви св. Павла, смло обличалъ безнравственность священниковъ, монаховъ и жадность епископовъ, прибавляя, что самыя ереси не такъ опасны для церкви, какъ развратъ ея членовъ. Что же удивительнаго, что Гейвудъ былъ увлеченъ общимъ потокомъ и ршился присоединить свой голосъ къ хору протестующихъ голосовъ 85), когда сами служители церкви требовали безотлагательныхъ реформъ въ ея ндрахъ? Другъ Гейвуда, знаменитый Томасъ Моръ, запечатлвшій смертью свою врность церкви, въ своихъ письмахъ язвительно смется надъ суеврнымъ церемоніаломъ и мнимыми чудесами католицизма 86). Дло въ томъ, что Колетъ, Моръ, Эразмъ Роттердамскій и др. считали развратъ духовенства, торговлю мощами, индульгенціи и т. п. злоупотребленія болзненнымъ наростомъ, который легко могъ быть снятъ безъ посягательства на единство церкви и, подобно Саванарол, требовали, чтобъ она сама очистила себя отъ нихъ. Приведенные факты даютъ намъ возможность уяснить себ положеніе, принятое Гейвудомъ въ церковномъ вопрос. Въ молодости онъ, увлеченный духомъ времени, можетъ быть самъ не сознавая важности сдланнаго шага, разоблачилъ и выставилъ на всеобщій позоръ шарлатанство, развратъ, — вс низкія продлки римско-католическаго духовенства и тмъ косвенно послужилъ длу реформы, но впослдствіи, когда католицизмъ сдлался изъ господствующей религіи религіей угнетенныхъ, Гейвудъ опомнился, увидлъ, что зашелъ далеко — и круто повернулъ назадъ. Онъ счелъ своимъ нравственнымъ долгомъ покончить навсегда съ тмъ родомъ сочиненій, съ которыми были связаны воспоминанія о церковномъ раскол; по крайней мр въ его позднйшихъ произведеніяхъ мы не встрчаемъ уже прежнихъ знакомыхъ типовъ. Напротивъ того, терзаемый укорами совсти, желая загладить прошлыя увлеченія пагубными идеями вка, онъ пишетъ длиннйшую аллегорическую поэму о Паук и Мух (Spider and Fly, 1556), гд подъ видомъ мухи, попавшей въ лапы паука онъ аллегорически изображаетъ печальную судьбу католической религіи въ Англіи.

Своими мастерскими сценами изъ народной жизни Гейвудъ положилъ начало англійской народной комедіи; въ его произведеніяхъ англійская драма пришла повидимому къ сознанію, что служеніе реальнымъ потребностямъ жизни есть задача достойная драматурга. Въ какой степени важность этого ршительнаго обращенія къ реальному было сознаваема самимъ Гейвудомъ — ршить трудно. Весьма вроятно, что, подобно живописцамъ фламандской школы, Гейвудъ не считалъ себя реформаторомъ въ искусств и во всякомъ случа не подозрвалъ всхъ плодотворныхъ послдствій принятаго имъ направленія. "Кто же могъ предполагать въ то время — говоритъ Прудонъ въ своемъ сочиненіи объ Искусств — что смлая мысль представить простыхъ людей за ихъ ежедневнымъ дломъ, придавая особый блескъ и точность отдлк — есть самая великая мысль, которая когда либо приходила въ голову художника". Впрочемъ вопросъ о томъ, какъ относился Гейвудъ къ своимъ произведеніямъ, весьма важный для его біографіи, нисколько не мняетъ сущности дла. Для насъ важно, что смя, сознательно или безсознательно брошенное Гейвудомъ, принесло плодъ, что живительная струя реализма, привитая имъ англійской драм, не изсякла на безжизненной почв моралите, но оплодотворила ее собою и понемногу преобразовала самыя моралите въ настоящую комедію нравовъ. Какимъ образомъ совершилось это преобразованіе съ одной стороны подъ вліяніемъ интерлюдій Гейвуда, съ другой, при посредств литературныхъ традицій классической древности, — мы увидимъ въ слдующей глав; а теперь, разставаясь съ Гейвудомъ, скажемъ нсколько словъ о художественныхъ достоинствахъ его произведеній.

Общераспространенное мнніе о Гейвуд то, что талантъ его былъ чисто вншній, что онъ обладалъ въ значительной степени чутьемъ дйствительности и способностью ея врнаго изображенія, но что онъ не былъ въ состояніи возвыситься до созданія цльныхъ комическихъ характеровъ и типовъ. Ульрици, который можетъ быть названъ представителемъ этихъ ходячихъ мнній въ наук, утверждаетъ, что интерлюдіи Гейвуда суть только копіи отдльныхъ личностей и происшествій, исключающія всякую мысль объ обобщеніи; это очерки съ натуры безъ малйшей примси идеальнаго элемента, врныя отображенія извстныхъ чертъ его времени, но лишенныя всякой художественной отдлки 87). Съ перваго разу кажется не совсмъ яснымъ, что хочетъ сказать авторъ, упрекая Гейвуда въ отсутствіи идеальнаго элемента. Если подъ именемъ идеальнаго элемента въ комедіи слдуетъ разумть работу творческой фантазіи надъ массой реальныхъ наблюденій, комбинированіе ихъ въ живые и цльные комическіе типы, то въ этомъ отношеніи произведенія Гейвуда могутъ удовлетворить самыхъ взыскательныхъ судей. Герои его интерлюдій могутъ быть съ полнымъ правомъ названы его созданіями. Они не суть — какъ насъ хочетъ уврить Ульрици — фотографическія копіи съ живыхъ лицъ, виднныхъ Гейвудомъ; при всей своей индивидуальности, они — лица родовыя, собирательныя и, можно сказать, идеальныя. Оттого, не смотря на нсколько сотъ лтъ, отдляющихъ ихъ отъ насъ, мы и теперь живо чувствуемъ ихъ типичность и жизненную правду. Простодушный рогоносецъ Джонъ и его воинственная половина, пройдоха-попъ, прикрывающій личиной благочестія и пастырскаго долга свои похотливыя наклонности, краснобай Pardoner и веселый плутъ Разнощикъ, — вс эти лица стоятъ передъ нами, какъ живыя, именно благодаря тому, что Гейвудъ не ограничился вншней копировкой ихъ словъ и дйствій, но съумлъ заглянуть въ ихъ душу и извлечь оттуда общія и неизмнныя черты ихъ человческой природы. Смя, брошенное Гейвудомъ потому и принесло обильные плоды, что онъ самъ былъ высоко-художественнымъ представителемъ провозглашеннаго имъ направленія, что его произведенія могли служить прекрасными образцами для подражанія. Интерлюдіи Гейвуда служили указателемъ пути, по которому должна была пойти англійская драма, если ей суждено было когда-нибудь разорвать облекавшіе ее теологическіе туманы и, посл многовковыхъ блужданій, выбраться наконецъ на настоящую, торную и необозримую дорогу.

Выше было замчено, что интерлюдіи Гейвуда знаменуютъ собой побду свтской, народно-бытовой стихіи надъ религіозными мотивами мистерій и мистико-аллегорическимъ содержаніемъ моралите. Представляя собой, такъ сказать, поворотный пунктъ въ исторіи англійскаго театра, он даютъ намъ удобный случай бросить общій взглядъ на пройденный имъ путь и подвести итоги участію народно-бытовой стихіи въ развитіи англійской драмы. Говоря о развитіи драмы, нужно строго различать вопросъ формы отъ вопроса содержанія. Конечно, если смотрть на дло исключительно съ формальной стороны, то, пожалуй, можно прійти къ заключенію, что посл того какъ изъ литургическихъ элементовъ выработалась мистерія, никакого дальнйшаго прогресса въ области средневковой драмы не существовало и слдовательно нтъ никакой надобности писать ея исторію. Нельзя-же въ самомъ дл считать прогрессомъ замну мираклей циклическими мистеріями или живыхъ лицъ безжизненными аллегорическими тнями и видть въ трехъ типическихъ формахъ средневковой драмы — мистеріяхъ, моралите и интерлюдіяхъ — возникшихъ, какъ мы видли, совершенно независимо другъ отъ друга, три необходимыя ступени ея органическаго развитія? Но если, оставивъ въ сторон случайныя формы драмы, зависвшія отъ преобладающихъ въ литератур вкусовъ и повтрій, взглянуть на нее со стороны ея содержанія, если имть постоянно въ виду задачу драматическаго творчества, состоящую, по выраженію Шекспира, въ томъ, чтобъ быть врнымъ отраженіемъ дйствительности: показать добродтели ея собственныя черты, пороку его собственный образъ, изобразить душу и тло времени, его форму и характеръ, (Hamlet Act III. Sc. II), то и средневковой драм нельзя отказать въ постоянномъ движеніи впередъ. Сущность развитія средневковаго театра состояла въ постепенномъ высвобожденіи его изъ подъ церковной опеки, въ возрастающемъ преобладаніи свтскихъ, реальныхъ, человческихъ интересовъ надъ интересами церкви и ея теологической морали. Въ этой многовковой борьб условныхъ идеаловъ драмы съ ея, постепенно выясняющимися, вчными задачами, большое значеніе принадлежитъ народно-бытовому элементу, въ природ котораго искони лежало инстинктивное стремленіе къ реальному, исконная потребность правдиваго изображенія дйствительности. Живая народно-бытовая струйка, просачивающаяся, подобно подпочвенной вод, то тамъ, то сямъ въ мистеріяхъ, въ конц концовъ не только помутила кристальную гладь ихъ эпическаго міросозерцанія, но измнила самыя задачи драмы и, разрушивъ китайскую стну, отдлявшую столько вковъ драму отъ окружающей дйствительности, въ интерлюдіяхъ Гейвуда и его послдователей, сама превратилась въ широкую и свтлую рку, отражающую въ себ вс существенные вопросы, вс животрепещущія явленія современной жизни.