Чтение онлайн

III.

В улицах мартовских, чернее черни, на машине черной, летящей, адвокат летел в ночь: управлять. Адвокаты управляли, совещались, выпускали воззвания. Из черной земли, разверзшейся от буханья пушек, неправды, обид, вшей, униженья столетнего, взбухало, разверзлось на Невском, на тали февральской, - черные людишки бежали, падали, ложились за сугробы. У моста над Невой почерневшей, в сале, пристава щеголеватого, в серой шинели, стащили с коня, голову проломили, - конные стреляли, из толпы ответили, бросали камни.

На тали Революция разверзлась, полой водой смывала: сановников, стриженных под бобрик. В Москве по Гнездниковскому черному проходили ночью: отрядом - городовые с постов снимались, уходили в вечность. Утром по Арбату пролетел грузовик, солдаты стояли с штыками, с флагом красным. К вечеру дня другого по Тверской вниз лезла толпа: штатских останавливали, пальто задирали, - под пальто были: синие штаны. Пристава под енотом узнали, енота содрали; под енотом был: сам бравый 5-го участка. Баба подошла, плюнула в бороду Александра III, лопатой. Шли вниз присягать: портняжки в красных шапках интендантских вприпрыжку - землистые, гороховолицые.

На фронте все сидели, ждали замирения, - адвокаты в Москве совещались, постановляли: войну продолжать. Ночью у памятников митинговали, появлялись таинственные, требовали войну прекратить. Молодые люди, возвращавшиеся из клуба, задерживали их, отводили. В черной ночи, вдоль черных бульваров, на которых спало воронье, все тайно шло, - тайно дремали на фронте в окопах, - адвокат летел в ночь на заседание.

Санитарный шел экстренным: в санитарном ехали - Мэри, Знаменский, три оратора: на станции ораторы вылезали, говорили речи. Солдаты, в опорках, скуластые, большебородые, окружали; ораторы говорили, что с миром нужно ждать, - поезд шел дальше, наконец, встал; в автомобиле новеньком ехали дальше: по большаку, по проселкам, по апрельской грязи, сохнущей. Солдаты из мокрых окопов вылезали, слушали хмуро; послушав, лезли назад в окопы, - машина возвращалась в штаб дивизии к завтраку.

Нина Рогожина в Москве устраивала: вечер в пользу политических, освобожденных. Политических - серых, обросших, - проводили вниз по Тверской - публика бросала шапки, дамы кидали цветы. Концерт в пользу политических состоялся: в голубой зале. Голубая была декорирована мило: красными флажками, - был сперва концерт лучших сил: вино потихоньку - в кувшинах, квасоподобное. Марсельезу заиграли - мужчины в смокингах, дамы с плечами открытыми поднялись; потом рассказчик рассказывал анекдоты, пел бас белосрысый, с вылезающей грудью полированной, цимбалист играл по струнам молоточками. Нина улыбалась из окошечка мавританского, с плечами брюлловскими, в открытом платье. В пользу политических за все страдания платили щедро: Крушинский блеснул, широко, без надрыва.

Земля подсыхала. Апрель над полями мягкой кистью веял: из-под сухих травинок вылезала мелочь зеленая, в оврагах - подснежники. Над усадьбами помещичьими - пепелищами - трубы торчали в небо: мужики, догромив, готовились - принять великий дар по праву испокону веков - всю землю черную, родную, расейскую - на вечное владение мужицкое. Барина Скородумова, над 3 тысячами десятинами коптевшего, гильзы набивавшего, выжидавшего мартовский ток, - в самый ток, когда ходили с мукою любовною, пыжась, тетерева вокруг тетеревих и топтали их с яростью, - в самый ток барина Скородумова справили: на телеге с чемоданом с наклейками заграничными трясся, - дым над усадьбой стоял черный; над пепелищами, гнездами помещичьими, Русью помещичьей стоял дым черный. Зори были кровавы, журавли прилетели, кричали трубным звуком. Под зарею кровавою, в зори росные солдаты все сидели: ждали мира, отпуска, дома. Мир обещали, отпуска тоже - пока велели сидеть. Солдаты из окопов повылезли, с неприятелем мирились, заявили - сидеть больше не будут, воевать не хотят.

По Арбату проходили с музыкой, под солнцем, с черепами на рукавах: драться, усмирять; на штыках были цветы. Женщины смотрели вслед: воинам, - были грустны на свидании. Батальон смерти в 3 часа утра готовился: к атаке. Пехотный полк должен был поддержать, развить наступление. В батальоне юноши бессонными глазами встречали: первое мреянье, зарю, чешую облаков перламутровых, утренник. Когда чешую смело, небо проступило голубоватое, батальон вылез, начал перебежку. Спереди полыхнуло, в воздухе визжало, разорвалось сзади. Под противный стук пулеметов батальон пробегал, ложился, стрелял, - третью цепь: пехотный полк - погнали. Полк из окопов не вылез, решил обсудить на митинге. Офицера кричавшего, вынувшего револьвер, сзади по затылку прикладом ударили, - офицер клонился, падал. С ревом первая цепь бежала на окопы, таяла, - с боков, спереди стучало противно, смертно. Полк постановил: в наступление не итти, из окопов не вылезать. Юнкера Роговина, студента 2-го курса естественного, бежавшего со штыком на перевес, по глазам вдруг хлестнуло, - бежал дальше, земля вдруг пошла под откос, небо ложилось внизу - он раскатился с откоса, упал, схватился за глаза: глаза видели ладонь в земле, близко, со всеми линиями, - ладонью коснулся темени, ладонь стала алая, липкая, все вытирал о землю - и глаза липкое заливало.

Пехотный полк шел через день без пути - по домам, шалый, дикий, вшивый, ободранный. Небо было июньское, линючее: под небом бледно-синим выцветшим, кротким, как глаз детский - все были правы. Полк окружили к ночи, зачинщиков схватили: татарина Гассана-Мухмета Агишева, рядового Скобелева. Татарина допрашивали: он ли убил офицера, приказывавшего итти в наступление. Татарин, три года сидевший в окопах, трахомный, красновекий, дергал носиком, отвечал: - Моя мало ударил... по затылкам ударил, об'яснял, что итти в наступление нельзя, когда весь полк против и когда об'явлено замирение: офицер горячился, грозил револьвером, ругал всех он его стукнул. Рядовой Скобелев, сероглазый, спокойный, об'явил: солдаты драться устали, пусть дадут мир настоящий.

Гассан-Мухмет ночью лежал у костра, смотрел на огонь, шмургал носиком, мурлыкал песню. Пятеро гассанят ждали его за Казанью - все мурлыкал, пока не уснул. Легкой летней ночью - легкие, теплые сны. За часом тьмы - мреянье перламутровое: ветерок, свист птицы, петух дальний. Перламутрово наливалось, птица пикнула, проснулась, - Гассана-Мухмета толкнули, велели вставать, повели. Привели к опушке: за опушкой овсы, чуть зыбью тронутые. Гассана-Мухмета поставили к дереву, глаза завязали; Гассан-Мухмет узнал: тишину, покой, наконец, - рай татарский разверзся, принял его за все муки трехлетние.

В городе знойном, семечками пролущенном, в пыли колкой, митинги чернели, раненые в халатах мышиных толпились, - над ранеными, над котелками, над шляпами соломенными воздевали руки, говорили: на скверах, на площадях, на Калужской, на Страстной, на Лефортовском плаце, - мальчишки висли на столбах, картузы сдирали, всем кричали ура. Герои войны георгиевские снимались на бульваре: один сидя, другой стоя, руку положив на плечо - позади были горы холстяные, пейзаж крымский.

За летом август, осень зардевала, - поезд санитарный стоял в городишке беленьком: в городишке, с купами, с грушами, с замком магнатским, с речугой под мостом под'емным пересыхающей, - под вечер, по главной, Дворянской, прогуливались штабные: шпоры хрустели серебряно, аксельбанты белели. Командующий, с мешками желтыми под глазами, в синих штанах обвисших, шел с палкой на прогулку: позади были донесения, телеграммы, разговоры по прямым проводам, доклады, приказы, происки самолюбия. В парке офицеры со скамеек вскакивали, девицы сидели притихшие. Через окопы, из окопа в окоп, где солдаты сидели, томились, ждали приказа разойтись, по городам, с площади на площадь, по митингам, по фабрикам, мастерским - шла Смута. Воронье осеннее кричало о Смуте, летело низко: перед заморозками, близким сентябрем. Сентябрь оседал туманами, хмарью, солдаты сидели хмурые, затаенные; затаенное было: в днях сирых, во взгляде черном исподлобья.

В ночь на 17-е полк 31-й приказа сняться не выполнил: вышел из окопов, обложил белый городок, приказал сдаться. К полку примкнула саперная, - дивизион артиллерийский верный, встал на защиту, - занял горку: в семь утра первый снаряд пролетел через город, - 31-й начинал наступление. Санитарный на вокзале выдвинули - в санитарный под прикрытием дивизиона грузились штабные, - в пять вечера, когда 31-й вошел в город, в штабе бумаги валялись изорванные, все было смято, телефоны сорваны. Санитарный с штабными шел, шел, - сивые поля, голые перелески, туманы, пни мимо проходили. В час ночи санитарный пришел на узловую. Паровоз отцепили, сменяли. Узловая была забита солдатами: корявые, вшивые - возвращались в губернии рязанские, вологодские, костромские: садиться на землю народную. Санитарный ночью толкнули, перегнали на пятый запасный; к утру пути были забиты новыми составами: товарными, воинскими. Штабные пошли требовать отправки, - комендант обещал: отправят в два дня. В два, в три, в пять, в восемь поезда не отправили. С оружием, злые, штабные пошли: требовать, об'ясняться, приказывать. Вместо коменданта сидел другой, хмурый, небритый; выслушал, об'явил - поезд дальше не пойдет, - штабные зашумели, зазвякали, - хмурый показал телеграмму: поезд N 34-а дальше не пропускать.

В городе хмурый день, октябрьский, за ночью, хлестаемой из переулков с крыш, с чердаков, - выполз, повис стеганным одеялом над домами мертвыми. По коридорам, со стуком, рота за ротой проходили: строились, спускались вниз, расходились: на боевые посты: к Смоленскому, к Зубову, к Красной. В доме розовом тоже писали, проходили - бледные, хмурые, с глазами воспаленными; вскакивали, бежали; на автомобилях сквозь ночь октябрьскую, черную, тайную, летели: часовой из тьмы гаркнет - свой ли, чужой, - дальше вдоль бульваров, во тьму: с револьвером в руке. Ночь полыхала, рдяное на все небо протягивалось, дрожало зыбко: дом догорал, не тушимый.