Повесть о доме Тайра
Шрифт:
В этом году ей исполнилось двадцать девять лет, но была она по-прежнему прекрасна, как цветок персика или сливы, не увяла еще ее красота, подобная цветку лотоса. «Но к чему теперь беречь эти волосы, черные и блестящие, как крыло зимородка?» — решила она и, приняв постриг, отринула бренный мир, но, увы, покой не снизошел в омраченную горем душу! И мнилось ей — в какой бы из миров ни суждено ей было переселиться, никогда не забудет она страшного зрелища, когда у нее на глазах бросались ее родичи в море, когда утонула в волнах госпожа Ниидоно и юный император Антоку… «Почему, зачем моя жизнь-росинка до сих пор уцелела? Неужели лишь затем, чтобы изведать такое горе?» — неотступно думалось ей, и слезы лились рекой.
Коротки ночи весной, но, увы, не для императрицы. Ей от нахлынувших дум и в монашеской келье не спится. Горько о прошлом скорбит, до рассвета очей не смыкая — И в сновидениях к ней не воротится радость былая… Тускло всю ночь напролет под оконцем мерцает лампада. Дождь однозвучно шумит в многотравье заросшего сада. Струи стучатся в окно, барабанят в плетеную дверцу. Словно в Шаньянском дворце, у затворницы тяжко на сердце.Навевая воспоминания о прошлом, благоухали цветы померанца — наверное, прежний хозяин посадил когда-то это дерево возле навеса кровли… С неба донесся голос горной кукушки [632] , и государыня, вспомнив старинную песню, начертала ее на крышке прибора для туши:
Напрасно, кукушка, ты оплакиваешь аромат цветов померанца — как и я, должно быть, тоскуешь о былом, ушедшем навеки!..Не у всех придворных дам хватило духа так бесстрашно погрузиться в пучину моря, как госпожа Ниидоно или Кодзайсё. Пленницами грубых самураев вернулись они на старое пепелище, и все, молодые и старые, постриглись в монахини. Исхудавшие, чуть живые, ютились они теперь где придется — в расщелинах скал или на дне ущелий, в местах, о каких в прежние времена не могли бы даже помыслить! Покои, где некогда они обитали, исчезли в дыму пожаров, на месте родного крова простирались теперь луга, поросшие густою травою. Из прежних друзей и знакомцев никого не осталось… О скорбь! Так горевали, наверное, Лю и Жуань [633] , когда, вернувшись из волшебной страны, повстречали вместо близких своих лишь потомков в седьмом колене!
632
С неба донесся голос горной кукушки… — По древней китайской легенде, правитель царства Шу (IV в. до н. э.) уступил свой престол другому, а сам стал отшельником. После смерти его душа превратилась в кукушку, но не перестала тосковать о земной жизни. Прилетая из царства мертвых, кукушка, душа правителя Шу-ди, грустно выкликает: «Лучше вернуться, хочу вернуться!..» Таким образом, голос кукушки считается в поэзии Китая и в поэзии Японии исполненным грусти, тоски.
633
Так горевали, наверное, Лю и Жуань… — В «Истории Поздней Ханьской династии» рассказана легенда о том, что в годы Юн-пин (58–75) некто Лю Чэнь и Жуань Чжао отправились на гору Тяньтай сбирать лекарственные травы. Заблудившись, они проплутали тринадцать дней, но вдруг увидели на листке, плывущем по воде, остатки каши и поняли, что недалеко есть жилье. Они пошли вверх по течению и встретили прекрасных дев, которые оказали им любезный прием. В гостях у этих дев они провели полгода, но когда вернулись в родные края, то уже не застали в живых никого из своих родных: оказалось, что прошло уже более двухсот лет и за это время сменилось семь поколений их потомков.
Меж тем от великого землетрясения, что случилось в девятый день седьмой луны, развалились глинобитные стены внешней ограды, накренилась старая келья; с каждым днем жить здесь становилось все более невозможно. Увы, дворцовые стражи в зеленых одеждах не стерегли здесь ворота! Покосилась изгородь, сплетенная из сучьев, и сад утопал в росе, обильной, как на безлюдных равнинах; уныло стрекотали цикады, как будто знали, что их пора миновала, и эти грустные звуки наводили печаль на душу. Все длинней становились ночи, а государыне по-прежнему все не спалось; осеннее увядание еще сильней омрачало душу, и не было ей покоя, и мнилось — нет больше сил терпеть сердечную муку! Все изменилось в бренном, переменчивом мире, прежние друзья, все близкие люди куда-то скрылись, не осталось никого, кто подал бы весть, кто позаботился бы о прежней императрице…
2. В горах Оохара
Но все же младшие сестры государыни, супруги дайнагона Такафусы и вельможи Нобутаки, украдкой ее навещали.
— Могла ли я думать, что мне придется принимать от них подаяние? — плача, промолвила государыня, и, услышав эти слова, женщины, служившие ей, тоже пролили слезы.
Жилище государыни в Ёсиде находилось не столь уж далеко от столицы; мимо, по дороге, шли люди, любопытных глаз было много…
«О, если б скрыться подальше в горную глушь, куда не долетают скорбные вести, пока моя жизнь, как росинка на кончике лепестка, еще трепещет в ожидании последнего дуновения ветра!» — думала государыня, но не знала, где отыскать такой приют. Тут случилось, что некая женщина сказала:
— В глубине гор Оохары есть храм Сияния Нирваны, Дзякко-инин.
Там царит тишина! Печально, уныло жилище в безлюдных горах, но разве не лучше остаться навеки в глуши, чем тяготы мира сносить?.. —вспомнились государыне стихи, и она решила уехать в Оохару. Паланкин и все прочее доставлено было заботами супруги дайнагона Такафусы; в конце девятой луны 1-го года Бундзи государыня Кэнрэймонъин поселилась в храме Сияния Нирваны.
Чуть в разноцветной траве пролегли предзакатные тени, Тронулись в путь по лесам, осененным прохладой осенней. Мимо уступов крутых шли тропою заросшей, неторной, Свет незаметно померк раньше срока в расселине горной. Колокол с дальних вершин возвестил приближение ночи, В сердце вселяя печаль и грядущие беды пророча. Долог и труден был путь обездоленной императрицы Через густую траву, что росою под вечер искрится. Слезы впитавший рукав от росы становился влажнее. Ветер протяжно гудел, бесконечным унынием вея. Листья в сгустившейся мгле шелестели невнятно на ветках. Тучи клубились, и дождь падал в каплях тяжелых и редких. С ближнего склона порой раздавались призывы оленьи, Слышались трели цикад и сверчков заунывное пенье. Даже в скитаньях былых от залива к заливу иному, От островка к островку, вдалеке от родимого дома Столь беспросветной тоской не встречало изгнанницу море. О, как томилась душа в неизбывном, немыслимом горе!В пустынном месте, среди одетых мохом скал, стоял Дзяккоин, храм Сияния Нирваны, и государыне пришлось по сердцу царившее здесь безлюдье. Увял побитый инеем кустарник хаги в саду, осыпанном росой, поблекли полевые хризантемы, обвивавшие сплетенную из сучьев ограду. «Такова и моя участь!» — подумалось Кэнрэймонъин при виде увядших цветов. Представ перед изваянием Будды, она вознесла молитву:
— Блаженный дух императора да обрящет просветление в раю! Да обретут покой мертвые духи всех родичей Тайра! — И при этом образ покойного сына так живо представился ее воображению, что, мнилось ей, она никогда его не забудет, в какой бы из миров ни суждено ей было переселиться!
Рядом с храмом устроила она себе малую келью, одна половина служила опочивальней, в другой помещалась молельня, где ревностно, неустанно свершала она все шесть дневных и ночных молебствий. Так, в непрерывных молитвах, шли дни и луны…
Как-то раз, вечерней порой, услыхала она, будто кто-то бродит в саду, шурша опавшей листвой.
— Кто может прийти сюда, к жилищу отринувшей мир? — сказала государыня. — Пойди посмотри! — приказала она одной из прислужниц. — Если это некто, от кого надо скрыться, я спрячусь! — И она послала женщину в сад, но оказалось, то шуршал листвою олень.
— Кто же там? — спросила государыня, и госпожа Дайнагон-носкэ, утерев слезы, ответила ей стихами:
Дубовые листья шуршат на тропинке в лесу — не гость ли нежданный решился сюда заглянуть? Увы, то ступает олень…Стихи показались государыне столь прекрасными, что она начертала их на бумажных створках, закрывавших окно.
И все же многое в ее горестной жизни наводило на размышления о пути Будды. Деревья, растущие подле навеса кровли, казались ей райскими кущами, унизанными жемчугом и каменьями, а вода в углублениях скал — Водой Блаженства в райском пруду, дарующей исцеление телу и духу, утоляющей голод и жажду… Весной цветы сакуры, осыпаясь под дуновением ветра, являли ей закон бренности всего сущего; осенью тучи, скрывая сияние луны, напоминали о быстротечности жизни…
Бывало, безоблачным утром резвилась она среди цветов в Чжаоянских чертогах [634] , — увы, налетевший ветер развеял благоухание цветов; вечерами, славя красу луны, слагала она стихи во дворце Вечной Осени, Чанцюских покоях [635] , но тучи скрыли луну и сияние угасло… Некогда покоилась она на застланном парчой ложе, в высокой башне, в палатах, украшенных золотом и драгоценной яшмой, — а ныне жилищем ей стала келья, хижина, сплетенная из сучьев… Вчуже и то болит сердце, как помыслишь о ее горестной доле!
634
Чжаоянские чертоги — одна из частей дворцового комплекса ханьской столицы в Китае, где император встречался с женщинами из своего гарема.
635
…слагала стихи… в Чанцюских покоях… — Чанцюгун, дворец Вечной Осени, в котором жили императрицы, в эпоху Ханьской династии.