Последние дни инков
Шрифт:
Посредством этого завоевания Писарро в каком-то смысле обеспечил себе статус законнорожденности. Ввиду завоевания Писарро богатой Инкской империи король Карл посмотрел сквозь пальцы на его незаконнорожденность и сделал его рыцарем. Но так или иначе, в испанских королевствах XVI в. занимавший высокое положение сеньор обычно имел целый перечень титулов и «расширительных указаний», предшествовавших его письменному имени. Для любого интересующегося достаточно было лишь проглядеть этот перечень, чтобы точно понять, какое положение занимает этот человек в обществе, насколько богата или бедна его родословная.
В 1541 г. Франсиско Писарро обрел наконец тот статус и общественный вес, о котором он всегда мечтал: он стал рыцарем ордена Сантьяго, губернатором, командующим войсками и маркизом королевства Новая Кастилия, принадлежавшего Его Величеству. Став губернатором, — а этот пост был эквивалентен посту вице-короля, — Писарро обрел завидное положение человека, лично назначенного королем представлять испанскую власть в Перу и управлять миллионами новых вассалов, которых король заполучил посредством продемонстрированной Писарро военной доблести и военной мощи. Если бы кто-то из врагов Писарро решил задать вопрос о его плебейском происхождении, то Писарро на это легко смог бы ответить теми же словами, которыми примерно два столетия спустя незаконнорожденный Вольтер ответит на вопрос одного высокомерного французского аристократа: «Я только начинаю свой род, а вы свой род уже заканчиваете».
Но, несмотря на все титулы, непомерное богатство и власть, юношеские крестьянские годы оставили свой неизгладимый отпечаток на вкусах испытанного конкистадора. Хотя многие богатые энкомендеро, которым Писарро предоставил в услужение туземцев, поспешили избавиться от своих доспехов и поменяли их на шелковые чулки, шляпы с плюмажем и другие роскошные импортные европейские одежды, копируя поведение знати в Испании, Писарро предпочитал носить простую одежду без оборок. Летописец Агустин де Сарате писал:
«Маркиз… [обычно] носил черный кафтан с завышенной талией, внизу доходивший ему до щиколоток, белые ботинки из оленьей кожи, белую шляпу и меч со старомодным эфесом. Когда в праздничные дни слуги убеждали его надеть соболиную мантию, которую маркиз дель Валье [Эрнан Кортес] прислал ему из Новой Испании [Мексики], то он обыкновенно снимал ее после мессы и… [возвращался к своей обычной одежде]. Писарро имел обыкновение носить полотенце, обвязанное вокруг шеи, чтобы вытирать им поте лица, поскольку… [когда в стране сохранялось мирное положение] он проводил б о льшую часть дня за игрой в шары (баулз) или в пелоту [44] ».
44
Шары (баулз) — игра на открытом воздухе, в ходе которой крупные шары стараются кидать так, чтобы они разместились как можно ближе к небольшому контрольному шару, который по идее должен оставаться неподвижным. Эта игра родственна французскому петанку. Пелота — это баскская игра, возникшая в XVI в. и отдаленно напоминающая современный сквош. Но в пелоте к руке прикрепляется удлиненное деревянное устройство, при помощи которого мячу придается большая скорость. — Примеч. авт.
Писарро предпочитал простоту не только в отношении одежды; в эпоху, когда соответствующим образом воспитанная испанская аристократия увлекалась выездкой и разными видами охоты — эквивалент того времени для современных тенниса, гольфа и яхтинга, — Писарро предпочитал спорт и азартные игры рабочего класса. Сарате писал:
«Оба капитана [Писарро и Альмагро] обладали очень высокой физической выносливостью, в течение длительного времени они могли не обращать внимания на чувство голода. Маркиз демонстрировал свои редкие физические качества во время игр, в ходе которых очень немногие молодые люди могли сравниться с ним по уровню. Он был гораздо более склонен к разного рода играм, чем аделантадо [45] [Альмагро]. Иногда он мог весь день играть в шары, не обращая никакого внимания на то, с кем он играет, — это мог быть даже простой моряк или рабочий мельницы. Писарро также никому не позволил бы в виде услуги поднести ему мяч или вообще пытаться проявлять какой бы то ни было пиетет, который по идее должен был быть выказан высокопоставленной персоне.
В редких случаях какое-либо дело могло заставить его бросить игру, особенно если он проигрывал. Исключением могли быть только какие-то новые беспорядки в среде индейцев, — в подобных случаях он был очень скор, надевал на себя доспехи, хватал пику и щит и мчался через весь город к месту беспорядков, не дожидаясь людей из своего отряда, — им потом требовалось мчаться во весь опор, чтобы нагнать его».
45
Губернатор приграничной провинции (исп.). — Примеч. пер.
Неудивительно, что человек, в детстве росший в беднейшей части города, предпочитал плебейскую компанию аристократической, проводя значительную часть времени среди моряков, мельников, погонщиков мулов, ремесленников и представителей других профессий, зарабатывавших ручным трудом. Писарро мог часами играть с ними в карты и другие азартные игры, хотя из-за своей природной скаредности «он забирал то, что выигрывал, и оставлял невыплаченным то, что проигрывал».
Порой занятые поисками губернатора современники Писарро находили состоятельного маркиза в поле в окрестностях Лимы — совместное местным туземным населением он занимался жатвой импортированной из Европы пшеницы: «Он делал то, что ему нравилось, то, что было его естественным ремеслом». В Испании ни один респектабельный аристократ не позволил бы себе подобного рода деятельность. Когда на берегу реки Римак вблизи Лимы начали возводить две мельницы, нотариусу приходилось доставлять на стройку важные бумаги: «Он [Писарро] проводил на месте их строительства все свободное время, постоянно подгоняя и понукая строивших их рабочих». Подобным же образом, когда подошло время к отлитию первого бронзового колокола для собора Лимы, который Писарро посвятил Непорочному Зачатию Пресвятой Девы Марии, губернатора опять же можно было застать не почивающим в своей резиденции, а в кузнице — собственноручно занятым кузнечными мехами.
В то время как Писарро всецело посвятил себя управлению туземной империей — воплощенной целью всей своей жизни, его тридцативосьмилетний брат Эрнан прибыл в Испанию, с тем чтобы оправдаться перед королем за казнь губернатора Диего де Альмагро. Но один из подчиненных Альмагро офицеров, Диего де Альварадо, прибыл еще до него и немедленно выдвинул обвинения против Эрнана по поводу убийства Альмагро. Но Эрнан рассчитывал использовать к своей вящей выгоде доставку сокровищ из Перу. Однако, к своему немалому удивлению, не получив даже аудиенции у короля, он был арестован и брошен в тюрьму. Вскоре и другие сподвижники Альмагро вернулись в Испанию и также стали свидетельствовать против Эрнана, среди них был и такой влиятельный и именитый деятель, как дон Алонсо Энрикес де Гусман. Хотя последний сражался плечом к плечу с Эрнаном во время продолжавшейся почти год осады Куско, совместный боевой опыт не сблизил этих людей. В письме, направленном в Королевский Совет, Энрикес де Гусман без всяких обиняков дал характеристику этому высокомерному человеку, к которому начал испытывать уже настоящую ненависть.
«Достопочтенные сеньоры!
Я, дон Алонсо Энрикес де Гусман, рыцарь ордена Сантьяго… гражданин города Севильи, был назначен исполнителем воли дона Диего де Альмагро… И в силу этих своих обязанностей… я обвиняю Эрнана Писарро в совершении преступных деяний…
Аделантадо дон Диего де Альмагро, губернатор… королевства Новое Толедо, находящегося на территории Индий Южного моря, трудился на службе Вашего Величества, он завоевал множество королевств и провинций на этой земле, обратив туземцев на службу нашему Господу Богу и в нашу святую католическую веру. В то время как он [Альмагро] продолжал таким образом трудиться на Вашей ниве, вышеупомянутый Эрнан Писарро, движимый завистью, ненавистью и злой волей… равно как и жадностью и своекорыстием, подвигнул Манко Инку — короля и повелителя той земли — поднять восстание против Вашего Величества; ранее же аделантадо [Альмагро] удалось склонить Манко к сотрудничеству и побудить его служить Богу и Вашему Величеству… Король Манко поднял восстание, и поэтом причине данное королевство было для нас утеряно и оказалось полностью разрушено, и Ваше Величество потеряли более четырех миллионов [песо] в золоте (имея в виду причитающуюся ренту), а также еще ряд статей дохода. В результате случившейся смуты туземцы убили более шестисот испанцев, [я и] Эрнан Писарро… долгое время находились в осажденном городе Куско…
Не удовольствовавшись совершением этих преступлений… Эрнан Писарро… поднял армию и… двинул ее против губернатора Альмагро, организовав сражение вблизи стен этого города Куско и убив двести двадцать два человека… [Позже], забыв великую милость, полученную им от губернатора, освободившего его в свое время из заключения, [Эрнан] самым бесчестным образом задушил аделантадо дона Диего де Альмагро, при этом опозорив его… сказав, что тот является не аделантадо… а кастрированным мавром. И для того, чтобы сделать оскорбление еще более сильным, он приказал совершить казнь негру, произнеся при этом слова: „Пусть этот мавр не думает, что я казню его таким же образом, каким он хотел казнить меня, — то есть путем обезглавливания…“ Затем он сказал: „Если б палач собирался отрезать мне голову ножом, и врата ада были открыты, и… [сам дьявол] был готов принять мою душу, то я бы все равно сделал то, что [я собираюсь сделать сейчас]…“
[Эрнан Писарро] незаконно казнил [Диего де Альмагро], не имея на то никаких полномочий… и за свои жестокие и порочные преступления, среди которых числится и предательство, он заслуживает сурового наказания по гражданской и военной части в отношении его собственной персоны и его имущества — в назидание другим».
Обвинения, часть из которых преувеличенные, а иногда и совершенно вымышленные, имели тем не менее под собой фундамент истины: Эрнан убил Диего де Альмагро, несмотря на то что тот в свое время освободил его. Так, несмотря на то что Эрнан подал свое дело в самую квалифицированную судейскую комиссию в Испании, ему пришлось провести следующие свои двадцать три года в тюрьме в окрестностях Мадрида. К тому времени, когда он вышел оттуда в 1561 г. в возрасте шестидесяти лет, это был уже преждевременно состарившийся человек, частично утративший зрение. Никто из тех, кому доводилось лицезреть этого скрюченного, седого старика, передвигавшегося при помощи трости, не мог бы даже предположить, что это был тот самый высокомерный и хвастливый человек, который некогда исходил более тысячи миль в гористой части Перу, вступал в сражение с туземными армиями, насчитывавшими сотни тысяч человек, и обладал таким статусом, богатством и властью, что однажды воистину поверил в то, что является практически неприкосновенным и недосягаемым для кого бы то ни было, даже для самого короля. Эрнан явно переоценил свои силы и в результате потерял почти все. Второй по старшинству брат из семейства Писарро прожил еще семнадцать лет, ему довелось пережить всех четырех своих братьев, и он умер в 1578 г. в возрасте семидесяти семи лет. Но ему так больше и не пришлось увидеть кого-либо из своих братьев и ступить вновь на землю Перу.
Число сподвижников Альмагро, вернувшихся в Испанию, было достаточным, чтобы склонить мнение короля в свою сторону — против Эрнана; но большинство альмагристов, находившихся в Перу, кое-как зарабатывали себе на существование. Испанцы, лишь недавно прибывшие в Перу, могли оправдать свою нищету словами о том, что они прибыли слишком поздно, чтобы поучаствовать в дележе перуанских богатств; сподвижники же Альмагро не могли утверждать подобного. Большинство из них впустую потратили два года в Чили в экспедиции Альмагро, которая не принесла им ничего, кроме трудностей и нищеты. Позднее, после того как альмагристы успешно захватили Куско и у них появилась реальная надежда на то, что они вскоре станут богатыми энкомендеро, им вскоре пришлось лишиться своих иллюзий в результате поражения в сражении при Лас Салинас. Хуже того, Диего де Альмагро — лидер, ради которого они рисковали своей жизнью в ожидании будущих вознаграждений, был ныне мертв. Оставался только единственный сын Альмагро — Диего де Альмагро-младший, который был рожден от туземной любовницы из Панамы. Хотя младшему Альмагро уже исполнилось девятнадцать лет, он «был таким инфантильным, что ему еще нельзя было доверить управление людьми или [командование] войсками».
Конечно, альмагристы «поставили не на ту лошадь». Не имея возможности занимать высокие должностные функции и не имея других видов службы, несколько сот последователей Альмагро с трудом зарабатывали себе на жизнь. Но самое тяжелое в данной ситуации было осознание ими того факта, что они и дальше будут пребывать в такой нищете. Ведь они боролись против Писарро, а те были известны тем, что ничего не забывают и ничего не прощают. Ведь испанское Перу представляло собой лишь крошечный мир; соответственно, если ты боролся против Писарро, это было равносильно тому, что ты теперь ходишь с каиновой печатью на лбу. «Жители [Лимы], — писал Педро де Сьеса де Леон, — испытывали такое равнодушие, что, даже видя их [альмагристов] умирающими с голоду, они не помогали последним совершенно ничем, они не хотели даже… дать им хоть чуть-чуть еды».