Чтение онлайн

— Не лгите мне! Я чувствую, когда кто-то касается моих старых плетений, — Оболенский наклонился над медальоном, любуясь блеском изумрудов. — Эта вещь хранит секреты, которые вам знать не положено. Советую сосредоточиться лишь на реставрации и не пытаться проникнуть в структуру магии. Иначе ваше любопытство будет иметь фатальные последствия.

— Я поняла вас, Ваша Светлость, — ответила хриплым голосом.

Оболенский зловеще усмехнулся, наслаждаясь своим превосходством. Он вытащил из внутреннего кармана очередной свиток, запечатанный черным воском. Края пергамента обгорели, а сам он выглядел довольно древним, источая легкий запах тлена и старой магии.

— Для тебя есть новое задание, Александра. Мне требуется перевод этого текста с древне-шумерского языка. От того, насколько ты будешь стараться, зависит спокойствие на наших границах.

— Но лекари запретили мне… — начала я.

— Ты ведь хочешь, чтобы господин Ермаков вернулся домой в целости? — перебил он с раздражением. — Если в Александропольской крепости случится беда, виновата в этом будешь только ты. Надеюсь, мы друг друга поняли?

— Поняли, — забрала свиток, даже без эхомагии чувствуя, как от него исходит волна мертвой энергии. — Вы шантажируете меня его жизнью?

— Ну, что ты! Всего лишь создаю условия, при которых ты будешь работать наиболее продуктивно, — канцлер небрежно пожал плечами. — В этом тексте заложены формулы стабилизации магических щитов. Или их разрушения. Все зависит от того, насколько прилежно ты будешь работать. Так и быть, учитывая твое состояние здоровья, даю на перевод три дня.

— Как вам будет угодно, — пересилив себя, процедила в ответ

— И не забудь побыстрее отреставрировать медальон князя Романова, — произнес Оболенский уже в дверях. — Павлу дорога эта вещь, как память о матери. Будет прискорбно, если она ненароком пострадает.

Дверь за канцлером захлопнулась с глухим стуком, оставляя меня в гнетущей тишине. Глядя на черный свиток, я чувствовала, как внутри все кричало от обиды и несправедливости. Оболенский дал понять, чтобы я не рассчитывала на помощь Павла, а мне пригрозил расправой над Константином, если вдруг заартачусь или откажусь работать. Его проклятая удавка — жестокий способ напомнить, кто хозяин положения.

Я подошла к окну, чтобы впустить немного свежего воздуха, и увидела, как карета канцлера отъезжает от нашего дома.

— Тварь, — прошептала, бессильно сжимая кулаки. — Ты думаешь, что победил? Нет, я так просто не сдамся. Ты получишь чертов перевод, но я снова сделаю так, чтобы ты не смог им воспользоваться.

Вернувшись к столу, посмотрела на проклятый свиток. На этот раз у нас с Туровым в запасе три дня, чтобы перевести текст, не активировав его темную суть. А еще мне придется найти способ предупредить Павла о том, что семейная реликвия — бомба замедленного действия.

— Посмотрим, кто из нас лучший, Ваша Светлость, — процедила в пустоту комнаты. — Мастер печатей или мастер правды.

В горле противно саднило и удушье никак не хотело отступать. Но я заставила себя выпрямиться и несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Саша, ты белее мела, — покачал головой Савелий Кузьмич, появляясь на пороге мастерской.

Я лишь горько усмехнулась, не в состоянии рассказать о нашем разговоре с канцлером. Каждое слово застревало в горле колючим комом, поэтому я просто указала рукой на стол, где лежал медальон князя.

Туров подошел ближе, рассмотрев помимо медальона и новое задание Оболенского. Свиток говорил сам за себя. Однако нельзя было молчать о том, что я у знала о великом князе Романове.

Бросившись к столу, я достала лист бумаги, намереваясь написать правду. Но стоило вывести первые буквы, как меня скрутил очередной приступ удушья.

— Тише, девочка, — старик участливо коснулся моего плеча. — Не горячись. Вижу, произошло что-то важное. Но Оболенский не дурак, знал, что правду можно написать в письме, вот и подстраховался на этот случай. Подумай, может, есть другой способ?

— Другой, — просипела севшим голосом. — Какой другой?

Перед глазами все еще стояли темные фигуры в детской и искаженное ужасом лицо матери Павла. Образы были настолько яркими, будто фильм посмотрела. Фильм, кадры, картинки…

Идея пришла неожиданно. Не уверенная в том, что она сработает, схватила угольный карандаш и начала рисовать.

— Что ты задумала? — старик нахмурился, наблюдая за моими лихорадочными движениями.

Покачав головой, чтобы не задавал лишних вопросов, которые могли спровоцировать новый приступ, я увлеченно выводила на бумаге контуры детской комнаты, резную колыбельку и мужчин, склонившихся над младенцем.

Мои таланты художника оставляли желать лучшего, но навыки реставраторской работы и черчения позволяли передавать малейшие детали. Я, как могла, старалась воспроизвести тягостную атмосферу видения и все, что казалось важным.

На втором листе я изобразила женщину с искаженным от ужаса лицом, вбегающую в комнату, и магический удар, отбрасывающий ее к стене.

— О боги… Это же покойная сестра императора, — выдохнул Туров, прикрывая рот рукой и белея на глазах.

Я схватила следующий лист и нарисовала себя: хрупкую фигуру с туго затянутой удавкой на шее, конец которой сжимал в руке канцлер. Рядом изобразила Клеймора, кабинет и тот самый проклятый ковер с золотыми лилиями из видений, связывая воедино события настоящего и прошлого.

Старик обреченно смотрел на рисунки, осознавая масштабы той бездны, в которую нас обоих затягивала интрига Оболенского.

— Он держит тебя за горло, — пробормотал антиквар.

Молча кивнув, я порывистым жестом смахнула одинокую слезу, не позволяя себе расклеиться.

— Мы покажем это Павлу? — спросил дядя, и я робко кивнула, потому что не видела иного пути для спасения.

Карета Романова остановилась у лавки ровно в полдень следующего дня. Работу над медальоном я закончила, выглядел он теперь как новый.

Разговор впереди предстоял непростой, поэтому в зал я спустилась, взволнованная до предела, нервно прижимая к себе папку с рисунками.

— Добрый день, Александра, — Павел вошел в лавку с теплой улыбкой. — Заехал узнать, как продвигается работа над моим заказом.

— Ваше Высочество, — склонилась в реверансе, стараясь скрыть дрожь в пальцах. — Я закончила реставрацию, — положила на прилавок медальон в бархатной коробке и пододвинула к мужчине.

Романов забрал коробку, открыл ее и прикипел взглядом к идеальной, практически новой вещице. Эмаль сияла первозданным блеском, изумруды и бриллианты переливались всеми гранями, стоило только лучам света их коснуться, а золото сверкало и слепило глаза.