Поколение победителей
Шрифт:
А велик или мал прошедший от победных салютов срок, лучше спросить у хранителей живой памяти — ветеранов войны. И вряд ли стоит бросать на чаши весов золотники правды, чести, благородства тех и других — результат будет явно не в пользу нынешних «правдолюбцев»…
Почти полтора десятка лет кряду германские империалисты растили гигантскую человеко-жабу — фашизм. Над ней шептали тысячелетние заклинанья, ей холили когти, поили до отвала соками прусской груши. Когда жаба подросла, ее вывели из норы на белый, вольный свет. В полной тишине она обвела мутным зраком затихшие пространства Центральной Европы. О, у ада взор человечней и мягче! Было и тогда еще не поздно придушить гаденка: четыре миллиарда людских рук и горы расплющат, объединясь. Случилось иначе.
Сытый, лоснящийся после первых удач зверь стоял посреди сплошной кровавой лужи, что растекалась на месте нарядных, благоустроенных государств. Он высматривал очередную жертву. Вдруг он обернулся на Восток и ринулся во глубину России — оплота добра и правды на земле… Как бы привидения с Брокена двинулись по нашей равнине, не щадя ни красоты наших городов, ни древности святынь, ни даже невинности малюток, — избы, цветы и рощи казнили они огнем лишь за то, что это славянское, русское, советское добро. Плохо пришлось бы нам, кабы не песенная живая вода нашей веры в свои силы и в свое историческое призвание… — Россия вогнала ему под вздох, туго, как в ножны, рогатину своей старинной доблести и непревзойденной военной техники.
Совесть в нас чиста. Потомки не упрекнут нас в равнодушии к их жребию. Вы хорошо поработали, труженики добра и правды, которых фашизм хотел обратить не в данников, не в рабов, даже не в безгласный человеко-скот, но в навозный компост для нацистского огорода… Слава вам, повелители боя, сколько бы звезд не украшало ваши плечи; слава матерям, вас родившим; слава избам, которые огласил ваш первый детский крик; слава лесным тропкам, по которым бегали в детстве ваши босые ножки; слава небу, что свободно неслось в юности над головами вашими!.. Живи вечно, мой исполинский народ!»
В нашей истории Поколение Победителей навсегда останется великим и бессмертным. Гимном любви к Родине можно назвать их жизнь, величием сердца измерить биографию, бессмертием определить след в мире. Их будут помнить и чтить «не благодаря» и «не вопреки» чьему-то желанию, а потому что забыть ребят и девчат Великой Отечественной невозможно. Таких искренних в своих чувствах, таких беззаветных в своей вере, таких великих в своем самопожертвовании.
Глава 6. Братья и сестры
Бывает достаточно взглянуть на старый фотоснимок, а то и просто мысленно обратиться к пережитому, и оно возвращается к тебе во множестве подробностей. Воспоминания подобны солнечному лучу: оставляют в тени грусть и печаль, высвечивая лишь счастливые моменты…
Старые, поблекшие и растрескавшиеся от времени фотографии… Помятые и затертые, потому что их подолгу носили в карманах гимнастерок или передаривали, на добрую память…
Снимки Великой Отечественной, на которых запечатлены мужчины и женщины, парни и девушки и даже влюбленные пары, необыкновенно целомудренны и нежны. По-военному строги и в то же время проникновенно человечны.
Таинство чувств передать невозможно, каждый способен прожить, испытать и понять его согласно своей природе, насколько глубоко и широко отмерил её Бог. Первая любовь приходит ко всем без исключения. Человек получает этот великий дар, как жизнь, просто так — авансом от Господа, ничего не платя и ничем не жертвуя взамен. Любовь — это полет на крыльях, которых нет в природе; власть, отменяющая любые законы; проникновение в недоступные миры, даже если вокруг царит война и балом правит смерть…
Читая скупые строки о фронтовой любви и нежности, порой обнаруживаешь свидетельства удивительной чистоты и красоты, не доступной героям придуманных книжек:
«Младший лейтенант… Я думала… Была уверена… Что… Я никому не признавалась, даже подруге, что в него влюблена. По уши. Моя первая любовь… Может, и единственная? Кто знает… Я думала: никто в роте не догадывается. Мне никто раньше так не нравился! Если нравился, то не очень. А он… Я ходила и о нем постоянно думала, каждую минуту. Что… Это была настоящая любовь. Я почувствовала. Все знаки…
Мы его хоронили… Он лежал на плащ-палатке, его только-только убило. Немцы нас обстреливают. Надо хоронить быстро… Прямо сейчас… Нашли старые березы, выбрали ту, которая поодаль от старого дуба стояла. Самая большая. Возле нее… Я старалась запомнить, чтобы вернуться и найти потом это место. Тут деревня кончается, тут развилка… Но как запомнить? Как запомнить, если одна береза на наших глазах уже горит… Как? Стали прощаться… Мне говорят: «Ты — первая!» У меня сердце подскочило, я поняла… Что… Всем, оказывается, известно о моей любви. Все знают… Мысль ударила: может, и он знал? Вот… Он лежит… Сейчас его опустят в землю… Зароют. Накроют песком… Но я страшно обрадовалась этой мысли, что, может, он тоже знал. А вдруг и я ему нравилась? Как будто он живой и что-то мне сейчас ответит… Вспомнила, как на Новый год он подарил мне немецкую шоколадку. Я ее месяц не ела, в кармане носила.
Я всю жизнь вспоминаю… Этот момент… Бомбы летят… Он… Лежит на плащ-палатке… А я радуюсь… Стою и про себя улыбаюсь. Ненормальная. Я радуюсь, что он, может быть, знал о моей любви…
Подошла и его поцеловала. Никогда до этого не целовала мужчину… Это был первый…»
Когда разговаривал с ветеранами, всегда спрашивал о том, как фронтовиками воспринималось присутствие девушек на войне. И совершенно от разных и незнакомых людей неизменно слышал один и тот же ответ: «Без них мы бы не победили».
«Один раз ночью разведку боем на участке нашего полка вела целая рота. К рассвету она отошла, а с нейтральной полосы послышался стон. Остался раненый. "Не ходи, убьют, — не пускали меня бойцы, — видишь, уже светает". Не послушалась, поползла. Нашла раненого, тащила его восемь часов, привязав ремнем за руку.
Приволокла живого. Командир узнал, объявил сгоряча пять суток ареста за самовольную отлучку. А заместитель командира полка отреагировал по-другому: «Заслуживает награды». В девятнадцать лет у меня была медаль «За отвагу». В девятнадцать лет поседела. В девятнадцать лет в последнем бою были прострелены оба легких, вторая пуля прошла между двух позвонков. Парализовало ноги… И меня посчитали убитой… В девятнадцать лет… У меня внучка сейчас такая. Смотрю на нее — и не верю. Дите!»
Еще фронтовики говорили о том, что русские женщины лучше, добрее и многократно самоотверженнее мужчин. Что красота и величие их души раскрывается в самых отчаянных, безвыходных, обреченных ситуациях. Возвращают веру, когда и герои падают духом. Вселяют надежду, когда и несломленные твердят про обреченность. Озаряют любовью, находящихся между жизнью и смертью… Как признавались девчонки-медсестры:
«Пока он слышит… До последнего момента говоришь ему, что нет-нет, разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Он уже мертвый, глаза в потолок, а ты ему что-то еще шепчешь… Успокаиваешь… Фамилии вот стерлись, ушли из памяти, а лица остались…»