Песнь песней на улице Палермской
Шрифт:
– Расскажи, как это – умереть? – спрашивает Ольга.
– Прекрасно…
– Слушай, а там кто-нибудь из знакомых был?
– Мне были знакомы все, хотя я раньше никого из них не встречала.
В итоге мы смогли выведать у нее, что управляться с прозрачными кодами, которые Филиппа сразу же расшифровала, невероятно легко и просто.
Но больше ничего из нее выудить не удалось.
Дверь в неземное, по-видимому, открыта не для всех и каждого. Если бы я обладала таким же пропуском туда, как старшая моя сестра, я бы задала Богу вопрос о любви. Какова она? И вообще, ее на всех хватит? Или кому-то придется долго ждать и в результате не дождаться?
Всякий раз, проходя мимо церкви святого Нафанаила, что на площади Амагербро, я останавливаюсь и разглядываю буквы с завитушками золотого цвета над входом в храм. Это прямое послание Господа:
JEG GIVER EDER IKKE SOM VERDEN GIDER
К сожалению, V в слове GIVER в обоих случаях выписана так затейливо, что напоминает скорее D.
И в результате вместо
МИР МОЙ ДАЮ ВАМ НЕ ТАК, КАК МИР ДАЕТ
получается такое вот прискорбное граффити от Бога:
ВИДЕТЬ ВАС ХОЧУ НЕ ТАКИМИ, КАКИМИ МИР ХОЧЕТ
И что, здесь заканчиваются милосердие и сострадание? А Бог вообще чего-то желает? Существует ли план, обещающий нам бурную любовь взамен верной службы? Или что, прикажете бегать на цыпочках и ждать, когда тебя унесет ветром?
Впрочем, я заставляю бабушку слишком долго пребывать в неопределенности.
В Петрограде, казалось, прошла целая вечность, прежде чем прозвучал Варинькин ответ. Она долго хранила досаждавшее Ганнибалову сердцу молчание.
«Но что делать ей в чужеземной стране? Он наговорил Вариньке кучу комплиментов, но они никогда ничего не значили для нее. Комплименты лишают женщин воли. Без ног, без направления – куда и на чем бежать-то? А что, если я не приживусь там…»
Дед лихорадочно листал свой разговорник.
– Дом! – сказал он на своем лучшем русском.
– Пианино!
– Музыка!
– Тепло!
– Искусство!
– Свобода!
– И… дети, – смущенно улыбнулся он. – И… дети!
Слова-обещания о свободе и настоящем доме звучали так соблазнительно в ушах Вариньки.
Жизнь в цирке была жесткой и жестокой. Всякую ночь слышались пьяные вопли униформистов, а спала Варинька с ножом под подушкой, на случай если глотатель огня Олег снова попытается пробраться к ней под одеяло. Да что там, ведь даже ее собственный отец Игорь почти не обращал на нее внимания, зависая в грязных борделях. А о его умении набирать в труппу бесталанных артистов лучше вовсе не упоминать. Именно по этой причине публика переставала ходить на представления. И цирк Совальской, и прежде не благоденствовавший, нынче и вовсе оказался на грани банкротства, так что Варинька просто не имела возможности есть досыта. Да у нее даже платья ни одного целого не осталось.
«А вдруг она и в самом деле сможет полюбить этого добросердечного мужчину из чужедальней страны?»
Раз уж чудеса и древесные опилки не располагаются на первом месте в списке ее приоритетов, а Ганнибал предлагает ей жить в теплом доме с пианино в Дании, то, может, настало время принять предложение? Он дружелюбен, и, судя по всему, ничего от нее не требует. Ей надоело спать с ножом под подушкой, и поскольку Вадим исчез бесследно в пасти гиппопотама, бабушке пришлось признать, что ни по кому из циркачей она тосковать не станет.
– Да! – ответила она.
– Да? – повторил дед, не веря своим ушам.
– Да! – серьезным тоном сказала она и взяла его за руку. Такой близости между ними до сей поры не бывало.
И наконец смысл Варинькиного ответа дошел до него.
Он запрыгал от радости, и посетители кафе улыбались им. «Так пусть это случится прямо сейчас!» – вскричал он от избытка чувств.
– Давай пошенимсйа сиводнйа вечером! Давай поженимся сегодня вечером!
Публика в кафе зааплодировала, принялась громко и восторженно поздравлять их и стучать кулаками по столешницам.
Выпив для храбрости, Ганнибал выступил на ура, не утратил красноречия и добился головокружительного успеха. И вдруг испугался, что Варинька пожалеет о своих словах, если они промедлят хотя бы еще мгновение.
О, сколько лет он с тоской ждал этого мига. Нет, лучше уж кончить свои дни пропащим сыном, нежели умереть, не попробовав пожить так, как мечтается ему самому.
К великой его радости, Варинька решительно кивнула и поднялась, чтобы уйти с ним.
«Ну, раз уж решение принято…»
Ганнибал, разумеется, был в курсе, что семья его в Копенгагене ни за что и никогда не одобрит его выбор и не явится на свадьбу в Дании. Но он вернется домой мужем русской принцессы цирка, как бы ни расценивали его поступок его родственники. Он опьянел от счастья и решимости пойти против воли семьи.
Варинька разбудила батюшку Знаменской церкви, Ганнибал осыпал его купюрами, и тот обвенчал их тем же вечером, единственным свидетелем чего стала плакальщица.
Подробности случившегося в первую брачную ночь нам с Ольгой выудить из Вариньки не посчастливилось. Я, правда, надеюсь, что для деда она выдалась и нежной, и страстной, но сильно в том сомневаюсь. Они поженились в самую темень, на солнцеворот, и на следующий день темнота стала уступать, а свет – прибывать, пусть даже всего на одну минуту. Толковать сию символику можно как кому угодно.
Варинька настояла на том, чтобы самой выправить себе проездные документы и до отъезда в Данию попрощаться с цирком Совальской и своим отцом. А Ганнибалу лучше бы уехать раньше нее. Дед искренне просил разрешения остаться в Петрограде, но обуздать волю Вариньки никому не под силу.
Прежде чем торговое судно отчалило от причала, он на салфетке нарисовал карту Европы и показал Вариньке, где находится остров Амагер.
– Палермская улица. Вот этот дом я куплю!
– Па… лерм… ска… йа?
– Да!
Ганнибал снабдил ее приличной суммой и разборчивыми буквами написал адрес семьи на Амалиегаде. Так что Варинька может телеграфировать ему дату прибытия.
– Да!
И она ушла.
По возвращении в Данию деда ожидало много хлопот. Во-первых, ему понадобился датско-русский разговорник с большим количеством русских слов, а во-вторых, он наконец-то вышел на адвоката, в ведении которого было и дело о доме на Палермской улице. К облегчению деда, дом все еще был выставлен на продажу.