Песнь ледяной сирены
Шрифт:
Он иногда представлял их вдвоем. Представлял, как рука об руку они бредут по снежной пустыне, как целуются под ярким светом луны. Из них бы вышла красивая пара, но…
Всегда существовало это проклятое «но».
Эскиллю приходилось держаться от нее на расстоянии, контролировать свои слова и улыбки – чтобы не дать ей повода думать, что между ними может быть нечто большее, чем крепкая дружба. Отчужденность Эскилля возвела между ними тонкую стену – Фрида не понимала ее причин, а он был не готов объяснить.
Неловкий для обоих разговор закончился, и Эскилль с облегчением спустился к себе. Для него в казармах была выделена особая комната. Находилась она в подвале, а потому солнечный свет ему заменял свет масляных ламп. Впрочем, по виду из окон он не скучал – успел вдоволь насмотреться и на неизменно-белый пейзаж Крамарка.
Все пространство комнаты было отдано камню. Каменный стол и стулья, каменная кровать – увы, даже без подушек и перин. Не наказание, как могло показаться с первого взгляда, а продиктованная особенностями его дара необходимость. Исключение составляли лишь книги, стоящие в каменном же шкафу, однако Эскилль никогда не брал их голыми руками.
Он с наслаждением стянул перчатки. На кончиках пальцев тут же вспыхнул огонь, которым он зажег фитиль в масляной лампе.
Какая ирония – будучи одним из немногих в Крамарке, кто в самый лютый мороз мог выйти из дома в одной рубахе, вне каменного мешка Эскилль был обязан покрывать каждый дюйм своего тела особой кожей, покрытой изнутри тонкой сетью чар. После каждого патруля он тщательно проверял броню с изнанки: если хоть один из знаков-звеньев потухнет, он рискует ослабить всю сеть. Тогда придется нести ее на починку артефактору.
Он никогда не держал девичью ладонь в своей руке. Вместо человеческого тепла ему доставался лишь жар собственного Пламени.
С самого детства Эскилль обучался самоконтролю и закалял силу воли. Но как бы он ни старался обуздать дикую стихию, что жила в нем и отчаянно рвалась наружу, хрупкая человеческая кожа не могла противостоять его огненным прикосновениям. Цена их – не просто боль и шрамы, а риск отнять чужую жизнь.
Охотясь на монстров, Эскилль сторонился людей. Он был обречен на вечное одиночество.
Глава третья. Дыхание Смерти
Сольвейг сладко потянулась, мазнув рассеянным взглядом по комнате. Спустила с постели босые ноги, коснувшись пальцами промерзшего за ночь пола. Взвизгнула, вспомнив, какой сегодня день, и радостно вскочила. За ночь Белая Невеста сменила гнев на милость – украсила кружевом окна и ушла в другую часть острова, чтобы запорошить снегом пороги чужих домов.
Окрыленная Сольвейг порхала по комнате. Облачилась в свое лучшее платье – длинное, из тончайшей серебристой ткани, мягко мерцающей в солнечных лучах. Голову увенчала праздничная тиара – серебряная, с переплетающимися дорожками крохотных топазов, что ниспадали на лоб и щеки.
Летта с улыбкой назвала ее ледяной принцессой. Вопреки ожиданиям сестры, Сольвейг такое сравнение не польстило. Всем, кто читал сказки, известно: принцессы только и делают, что ждут, чтобы их спасли из беды. Сольвейг роль смиренной жертвы обстоятельств была совсем не по душе.
В камине весело потрескивали дрова, на печке румянился приготовленный Леттой пирог. Он источал волшебный аромат, но куда больше Сольвейг манила коробочка на столе, перевязанная серебристой шелковой лентой. Руки так и тянулись развязать эти ленты, заглянуть внутрь. Но прежде, чем получить подарок, она хотела подарить свой.
Летта поняла младшую сестру с полувзгляда. По разбившейся улыбке, по глазам – юдолям печали, по серьезному, сосредоточенному лицу. Сольвейг молча надела шубку из белого меха поверх платья и вышла на свежий морозный воздух. Ведя молчаливую беседу, сестры дошли до рынка, где купили чудесный букет льдиссов. На тонком голубом стебле покачивались хрупкие ледяные бутоны. Льдиссы росли только на вершинах гор, потому и стоили так дорого. Но для тех, кому предназначался букет, Сольвейг и жизни было не жалко.
Как только они оказались за пределами городских стен, она присела, положила ладони на снег и прикрыла глаза. Слова для призыва снежногривов были не нужны – достаточно лишь пропитавшей остров магии холода и мысленного призыва.
Летта легко вскочила на снежногрива, Сольвейг присоединилась к ней спустя мгновение. Сильные, длинные ноги скакунов понесли их вперед со скоростью ветра. Увитые огненным плющом городские стены остались далеко позади. Снег сверкал в солнечных лучах, словно крохотные бриллианты, иней серебрил голые ветви. Зима прикрылась белой кружевной вуалью с тонкой вышивкой из серебра.
Сольвейг с жадным любопытством ребенка – или первооткрывателя – вглядывалась в те немногие цвета, которыми раскрасил окружающий мир безымянный творец. Когда из всех возможных времен года остается только зима, поневоле научишься различать ее оттенки. Зима хрустальная – та, что, кажется, вот-вот уступит теплу, что проливалась на землю дождем со снегом и превращала живую природу в лед. Зима белопепельная, что щедро сыпала с неба пригорошни снежных хлопьев. Зима злая, ураганная, зима-фурия, сбивающая с ног колючим ветром.
Так или иначе… зима.
Казалось, что-то холодило остров изнутри, из самой его сердцевины. Будто остров был великаном, чье сердце высечено изо льда.
Берег Фениксова моря – единственный уголок Крамарка, который не знал холода. Белый сверкающий пепел постепенно сменился черным. Сестры шли, оставляя за собой цепочку следов – будто рисуя для птиц, что глядели на них свысока, причудливую картину. Снежногрива пришлось отозвать – как и его хозяйка, Белая Невеста, он не любил тепло. Тут же распался на снежинки, которые растаяли, едва коснувшись земли.
Сестры скинули шубки и поднялись на крутой обрыв. Сольвейг застыла, бережно прижимая к груди льдиссы, чьи бутоны покрылись капельками влаги. С момента их последней встречи лед отвоевал себе чуть больше пространства, заставляя огонь отступить. Прежде море из чистого пламени плескалось прямо под обрывом, сейчас там пролегла покрытая пеплом полоска земли. Но огненные волны продолжали упрямо биться о берег.
Пепельное побережье служило некоей границей – как горизонт, где сходились небо и земля. Сольвейг бросила букет льдиссов вниз, позволяя пламени их поглотить. Не видела, но представляла, как две стихии сплетаются в невидимой схватке, как тают тонкие ледяные лепестки. Льдиссы – ее подарок родителям. Ничтожный по сравнению с жизнью, что подарили им с Леттой они.