Чтение онлайн

— Всё?

— Всё. Бригадаааа — рррразойдиииись! Ляшко, не уходи пока.

— Стоп! — сказал Саня. — Еще одно! У нас камера опять отрубилась, нужен доброволец полезть на террикон и посмотреть, шо за херня. Прям щас.

— Я полезу, — буркнул Федя. Кажется, вчера он выдал весь свой месячный запас слов.

— Биноклю возьми. Или трубу-сотку волонтерскую в кунге, на первой полке лежит. Посмотри на «крест», ок? — добавил я. Федя кивнул и снова вздохнул. По части душераздирающих вздохов Феде не было равных.

— Всё. Отпуска в затвердженому порядку, когда УБД — не знаю. Разойдись, — скороговоркой пробубнил я и полез в карман за сигаретами.

Рота, составом не дотягивающая и до взвода, начала разбредаться. Разные люди, странной волей нашего времени сведенные именно в этот момент и именно в это место, живущие под одной крышей и воюющие с одним врагом. Не лучшие и не худшие, чем-то неуловимо одинаковые, иногда смешные, иногда — безумно серьезные.

Сегодня, вечером шестого января шестнадцатого года, это было все, что смогла выставить сорокамиллионная страна на этот участок фронта. Невероятные гордые воины с плакатов и отчаянные храбрецы из фейсбука — они были где-то там, далеко, не в нашей реальности. Здесь и сейчас были только эти, с ними нужно было войну воевать, их нужно было беречь, на них можно было надеяться. Не потому, что они были надежными, а просто потому, что больше надеяться было не на кого.

Я спустился с холмика и подошел к Кирпичу. Дядька стоял, рассматривая снег под ногами, и молчал. Я выдохнул дым в сторону.

— Кирпииич.

— Шо?

— Коля… С тобой все нормально?

— Та шо? Нормально.

— Коля. Мне не лечи, а?

— Та я ж не лечу. Все нормально.

— Точно?

— Точно.

— Ну смотри. Если что случилось, говори. Все, что смогу, сделаю, командир поддержит. Хорошо?

Коля махнул рукой, отвернулся и побрел в распадок. Ох, блин, точно херня какая-то. Коля, конечно, лыган и шаро@б, но это мой лыган и мой шаро@б. Я пошоркал рыжим «таланом» по снегу, решил пойти заточить тушенку в кунг, но почему-то пошел на КСП.

Дверка хлопнула, в лицо дохнуло теплом, дымом и ворчанием. Ворчал Шматко, собирая посуду на оружейный ящик.

— От бач, люди, — сказал он, увидев меня. — Ну от як так? Ну треба тобі було, ну сложи ти ті кастрюлі, як людина. Нє, покидав, як хочу, і пішов! Ну бля!

— Не ругайся. То я покидав. В ящик лазил.

— Ну ладно… Все нормально? Замкомбату покушать шукать? Могу швиденько кашу зварити, з піджарочкою.

— Блин, та вы как сговорились все! Жрать уже невмоготу как хочется. Пойду к Петровичу на борщ.

— Давай. А то чекай півгодинки, я рис замочив.

— Та не. Ща припрется командарм, хер пожрешь.

Я развернулся и твердо решил идти во второй блиндаж на борщ. Пока дают. Тока в кунг зайду, пауэрбанк возьму… и аккум сменю на мотороле, которая так и валялась у меня в кармане и подозрительно молчала. Вот так и служим героически — две рации, телефон и борщ. И Шматко со своими кастрюлями. А люди думают — тут вечный бой, покой нам только снится.

— Шматко… — обернулся я и понизил голос: — Слушай… Ты ж у нас все знаешь. А шо это с Кирпичом?

— Та… — Шматко скривился и только махнул рукой.

— Та ты не «такай», а нормально доложи. Заболел?

— Та хай би і заболів. Жінка пішла.

— Блин.

— З дитиной.

— Совсем? Може, отпуск, и нехай валит решает вопрос?

— Та не рішить він. Не буде. То давно, щє спочатку, як в учєбці були… вона ж приїзжала. Доня така мала гарнюня в нього, рочків, може, чотири.

— Поздний ребенок? Сколько Кирпичу, я с «формы-раз» не помню. Сорок?

— Який «сорок», Мартінчіку? Йому тридцять.

— Тридцаааать? Шо ж он так херово выглядит-то?

— Як — хєрово? — выпрямился Шматко и начал разминать пробитое еще летом запястье. — Як усі з села. То ж не город. Як усі…

Я кивнул и молча вышел. Мучительно захотелось позвонить домой. Услышать голос жены и хоть несколько неумелых словечек от сына. Поговорить с мамой, успокоить — «поел-и-в-шапке». Послушать сдержанное бурчание отца. Просто потрогать немного тот мир, который начал уже понемногу забываться, тот, который был на той стороне цифрового мостика длиной в семьсот километров. Тот, который меня ждал… нет, тот, который ждал нас всех.

Кроме Кирпича.

… Борщ был горячий, жирный, густой и с двумя добрыми кусками слегка поцветшего хлеба. Я как-то до армии ко всяким супам-борщам равнодушно относился, ну горячая вода с вареной картошкой — ну что за еда?

Блиндаж был… уютным. Обжитым. Двухъярусные нары, закиданные спальниками, подбитый пленкой потолок, немного косо стоящая буржуйка в углу остывала, рядом в пустом цинке лежала горка золы. Стены из пыльной сухой земли были завешены старыми подранными одеялами, которые, казалось, непрестанно колыхались, создавая странное ощущение постоянного движения вокруг. Петрович закрутил вентиль газового баллона, наклонил казан и быстро навалил миску борща. В красной жидкости показались куски мяса, а вот дурного белого жира не было. Значит, перед заправкой Петрович пошел в палатку, где хранились наши запасы еды, набрал банок десять тушенки, вскрыл их с обратной стороны и полчаса выбирал из этого месива куски именно мяса. Мы однажды прикинули: в банке тушенки в полкило выходило примерно сто грамм нормального мяса, остальное можно было есть или по крайней голодухе, или если уж ты совсем непритязателен.

Миска была осторожно поставлена передо мной на низкий военный ящик, рядом, кроме хлеба, появилась половина немного пожухлой луковицы, солонка из гильзы от ВОГа и классическая алюминиевая ложка, прям как в пионерлагере, аж взгрустнулось. Вытертая влажной салфеткой миска отблескивала в свете «экономки».

— Може… тогой? По п’ятдесят? — аккуратно поинтересовался Петрович и сделал невнятное движение в сторону полки. При этом на полке никакой «пляхи» не стояло.

— Не-не, Петрович. Не хочу. Ща еще командарм припрется, как я буду с запахом? Такой весь надежный и толковый сержант, целый мощный взводный опорный пункт мне доверили, а я тут вгашеный.

— Ну чому сразу вгашений? Для апетіту…

— Аппетит у меня и без того хороший. Вкусный борщ, Петрович, спасибо.

— Кушай, синку, кушай, — Петрович махнул рукой и полез к полкам возле выхода наводить какие-то порядки. Поворчал под нос «знову дров не принесли, от люди…» и ушел наружу.

Борщ действительно был великолепен. Горячий, еще чуть ли не кипящий, в раскаленной миске, а главное — он был прямо здесь и сейчас, можно было быстро, обжигаясь, поесть и… что? Что дальше?

Я ел и размышлял. Нет, бухать я не хотел, даже не потому что приедет замкомбата. И даже не потому, что не хотелось — к алкоголю я был достаточно равнодушен. Просто… просто я впервые вот так почувствовал… ааа, черт его знает, ответственность, что ли? Я вдруг понял, что не очень-то и знаю, что происходит на ВОПе, что нужно за всем присматривать, все держать на контроле и главное — «не проеб@ть вспышку». То есть — не облажаться. Пить в этой ситуации вот совсем не хотелось. Правда, были еще пацаны, на которых можно положиться. Фууух, хорошо, что есть пацаны. О, кстати об ответственности. Тре таки Васю набрать и доложить. Чи уже после замкомбата? И СПГ сходить самому посмотреть, шо там Дима наделал. И проверить, сколько цинков на АГСы и на «дашки». И еще найти Серегу Президента и узнать, что у нас по «морковкам», бо пороховых мало оставалось… и еще…

На этой мысли борщ закончился, а в блиндаж, сложившись неуклюжим циркулем, влез Лом.

Лом был высоким, костлявым, с огромными ладонями и вечным желанием создать вокруг себя привычный мир. Иногда это принимало причудливые формы — Лом пытался посадить лук и петрушку возле блиндажа, притащить к «дашке» неизвестно где раздобытое кресло от «Волги», или вот как сейчас — создать из блиндажа дом.

Лом тащил дверь. Нормальную такую советскую дверь, деревянную, обитую ДПВ и крашеную в когда-то белый цвет. Я, к сожалению, знал, откуда взялась эта дверь, но предпочитал об этом забыть. Лом крякнул, втолкнул дверку в блиндаж, поднял ее и притулил к проему. Я отставил пустую миску, облокотился о нары и сунул в рот сигарету — этот блиндаж был «курящим», в отличие от первого. Лом, сосредоточенно пыхтя, ворочался в проеме, пытаясь пристроить дверь на место завешивающего вход синего с подпалинами одеяла. Дверь откровенно не влезала.